Восьмиклассница

Всё началось, когда ты к нам зимою в школу перешла

Тебя хотел весь класс, но ты со мной одним гулять пошла

      Она появилась в нашем классе посреди зимы — встала у дверей, вся в снегу, с огромным шарфом, который обмотал её почти до самых глаз. Тёмные пряди волос в снежинках липли к пуховику, а глаза изучали класс, будто искали кого-то знакомого.       Я посмотрел на неё и сразу понял: мне хана.       Таких, как она, я всегда обходил стороной. Слишком светлые и настоящие. И слишком опасные.       Только вот почему-то она выбрала меня.

Тебя хотел весь класс, но ты со мной одним гулять пошла

Я на свидание с тобой одел свои три полосы.

      Не того пафосного засранца из первого ряда, который уже тогда хвастался последним айфоном и отцовскими деньгами. Не нашего капитана по волейболу, с его кубиками и самодовольной ухмылкой на роже. А меня — того самого, в вечно заношенной спортивке и с небритым подбородком, как будто я старше своих шестнадцати. Она села рядом со мной, будто так и надо.       — Пойдём прогуляемся? Я — Оля, — спросила она после звонка, уставившись на меня своими, бесконечными как океан, голубыми глазами. Она произнесла это, будто мы знакомы тысячу лет.       Я тогда толком не отреагировал даже. Молча кивнул, застегнул куртку и пошел рядом, не веря в происходящее.

Восьмиклассница, восьмиклассница

По имени Оля

Восьмиклассница, восьмиклассница

На дискотеку не умела краситься

      В восьмом классе она казалась не такой, как все.       Не потому, что суперкрасивая или громкая — наоборот, в ней было что-то странное. Она не красилась, не кривлялась, не пыталась кому-то понравиться. У неё были старомодные куртки и какие-то безразмерные джинсы, в которых она словно утопала.       Я тогда ещё не знал, что в одиннадцатом буду любить любой её прикид, её каштановые волосы, её цветочные духи вперемешку с запахом винстона.       — Ты как будто из старого клипа «Ранеток» сбежала, — сказал я однажды, глядя на её очередной образ. Она тогда впихнулась в широкие джинсы и какую-то непонятную кофту с готическим принтом. Чёрная подводка на глазах, как у Эми Уайнхаус.       — Лучше, чем твои три полосы, — парировала она, словно совсем не обижаясь на мои шутки.       — Ой, ты не понимаешь, это стиль.       — Я-то не понимаю? У тебя куртка на три размера больше, ты выглядишь как малолетний барыга.       — Ха, может, я им и являюсь? — усмехнулся я.       — Тогда, где моя бесплатная доза? ­— она смеялась, а я смотрел на неё и понимал, что ещё немного — и я совсем пропаду.       С тех пор прошло три года.       Мы в одиннадцатом. Оля почти не изменилась. Такая же странная, упрямая, но всё та же — настоящая.       А я… Ну, я научился делать вид, что мне плевать.

К тебе мой батя приставал, тебя хотел мой старший брат

И даже выпивший физрук мечтал увидеть твой шпагат

      — Сын, ты это… поаккуратней с ней. Глаза у неё дерзкие, я таких видел. Не заметишь, как на шею сядет и помыкать тобой начнет.       — А тебе-то что? На малолеток стал засматриваться? — усмехнулся я.       — Да я б в твои годы уже номер её записал на внутренней стороне пачки сигарет, — сказал он, закуривая у окна. — Но ты у нас романтик, блин. Влюбишься — и всё, с концами.       Я лишь фыркнул в ответ. Много-то он понимал со своими понятиями из девяностых. Он затянулся и посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то действительно важное. Но передумал.       — Ладно. Только не приводи её, когда мать дома. Она всё равно подумает, что ты с ней только трахаешься.       — А ты что думаешь? — я смерил его оценивающим взглядом. Мне скорее было плевать, что он думает, чем мне действительно нужен от него какой-то совет.       — А я думаю, что ты тупо вляпался. Сначала — улыбка, потом — как дурак бегаешь за ней везде, а потом ты не спишь ночами и куришь втихаря.       — Я и так не сплю.       — Вот видишь, уже поздно.       Мой старший брат, выпускник, тоже не упустил шанса. Сказал что-то типа: «Если тебе надоест этот придурок, пиши мне».       Оля лишь отмахивалась от него, как от назойливой мухи.       — Твой брат такой мерзкий, — сказала она, когда мы шли вечером по улице.       — Знаю. С малолетства соревнуется со мной, кто больше баб снимет, — проговорил я, усмехнувшись, выдыхая едкий дым сигареты.       — Ну, у тебя хоть одна была?       — Оль, да пошла ты.       Она снова смеялась. Я мог вечно слушать её звонкий смех, в эти моменты мне казалось, что время останавливалось.       Наш физрук — Пётр Сергеевич — любил глазеть на неё на переменах. Он даже однажды вызвался вести танцы на школьной дискотеке.       Мы с пацанами это сразу просекли. Только я смотрел на неё иначе. Не как на девчонку с формами, а как на что-то хрупкое, как на огонь, к которому страшно, но хочется подойти ближе. Мне была противна даже мысль, что кто-то рассматривал её как просто тёлку, игрушку на вечер.

Какой-то дядька со двора хотел до дома довести

Тебе на школьной дискотеке лишь бы жопой потрясти.

      На дискотеке в актовом зале было как в аду: душно, воняло дешёвыми духами и пивом, которое кто-то смог пронести мимо прозорливого взгляда нашего завуча.       Но Оля танцевала будто одна. Не в одиночестве — а именно одна. Как будто никого нет, кроме неё и музыки.       Я стоял у стены, будто охранял пространство между ней и всеми остальными. Наблюдал за тем, как она двигается под ритм, как волосы развиваются от её движений, как она бросает на меня мутный взгляд из-под густых ресниц.       Какой-то десятиклассник пытался пристроиться к ней сзади. Но она резко отстранилась. Потом подошел ещё один, шепнул что-то на ухо. По его гаденькой ухмылке я все понял. Оля скинула его руку со своей талии и ушла в другой конец зала. Я не вмешивался.       Потом появился третий.       И тут я уже не выдержал.       — Может, хватит? — сказал я, хватая ее запястье.       — Может, это не твоё дело? — бросила она, вырвав руку из моей.       — А может, ты не обязана терпеть этих ублюдков ради танцев?       Она тяжело дышала, щеки пылали багрянцем от танцев и гнева:       — А может, ты перестанешь вести себя так, будто я тебе что-то должна?       Я замолчал. Воздух между нами звенел, как перед дракой.

Бэйби, не плачь, это не любовь

Это не любовь — это всё слова

Бэйби, не плачь, это не любовь

Это не любовь — это всё слова

      «Ты когда-нибудь любил меня?»       Эти слова она сказала в конце мая, когда мы сидели на крыше школы, куда забирались после уроков.       Было тепло. В руках пустая банка бёрна, пахло яблоней и сигаретами. Я молчал.       — Или просто кайфовал, пока не надоело?       Я хотел сказать — да, любил.       С восьмого класса. С первого снега, с тех распущенных волос и шерстяного шарфа. Что она — единственная, кто смотрит на меня, а не сквозь меня. Хотел объяснить, что мне было страшно. Что если бы я признал это, если бы назвал вещи своими именами, то всё пошло бы по пизде?       Но я промолчал. Слова застряли где-то между сексом и взаимными подъёбами.       — Это не любовь, да? — усмехнулась она, заправляя за ухо мешающую прядь волос.       Я пожал плечами.       — Это просто слова, — наконец тяжело выдохнул я.       Она мягко улыбнулась, будто все поняла, но решила не спорить. А потом развернулась и ушла, оставив в воздухе запах зимы и чего-то несказанного.

***

      Прошло два года.       Я поступил в универ, куда и собирался, съехал от стариков, снял комнату, работаю по выходным. Всё, как хотел — взрослая жизнь, сам за себя, свобода.       А иногда, когда снег ложится на окна так же, как тогда — в тот день, когда она пришла к нам в восьмом — я думаю о ней. Оля.       Иногда мне кажется, что, если свернуть в знакомую подворотню, я увижу её в той же кофте с готическим принтом и широких джинсах, с волосами, запутавшимися в шарфе. И она просто улыбнётся, скажет:       — Ну что, малолетний барыга, скучал?       Я бы тогда не стал молчать. Не стал бы делать вид, что мне плевать. Не стал бы прятаться за эти дурацкие слова.       Я бы сказал:       — Знаешь, Оль, я ведь влюбился тогда. Прям по уши. Я был таким мудаком.       Но это только в голове.       На деле я просто сижу у окна, смотрю, как падает снег, и слушаю ту самую песню. «Бэйби, не плачь — это не любовь…»       Только теперь я знаю, что это была она.       Самая настоящая.