All Beauty Must Die

Во всем мире осталось очень мало смысла. Некоторые вещи просто были более бессмысленными, чем другие. Первое место среди бессмысленностей несомненно принадлежало тому факту, что во вселенной теперь стало на одну планету меньше. И так уж вышло, что это была та самая планета, на которой находилось все, что Лее было дорого. На месте Альдераана остался черный провал, и, подробно заразному вирусу, этот провал поглощал все остальное. Отец с его добрыми глазами и добрыми словами — провал. Мать с ее мягкими руками и мягкими объятиями — провал. Ее служанки, ее комната, ее кровать, дроид, с которым она играла в детстве, — провал, провал, провал, провал. Королевский дворец — провал. Сады и фонтаны Альдеры — провал. Синие горы и зеленые леса — провал. Чистые озера и цветочные луга — провал. Каждый человек, живший на планете, девятнадцать лет бывшей ее домом, каждый человек, которого она каждый день видела во дворце, с которым говорила, смеялась — провал. Словно парить в вакууме. Нет света. Нет звуков. Ничего. Словно смерть. Может, поэтому все вокруг казалось таким бессмысленным. Люди не должны быть мертвы, пока еще живы. Первое место среди бессмысленностей принадлежало тому, что Альдераана больше не было. Второе — гранд моффу Таркину на пороге ее камеры. Он просто стоял там, высокий и худой, с этими своими пронзительными голубыми глазами и идеальной униформой. Стоял и смотрел на нее, возможно, ожидая, что она заговорит первой. А Лея — Лея ждала, что его голова вдруг ни с того, ни с сего взорвется, потому что если мир теперь не имел никакого смысла, почему бы и нет? Впрочем, непохоже было, что их ожидания оправдаются. Таркин был все еще жив, а Лея молчала. Кто-то другой шевельнул ее губами и сказал ее голосом: — В чем дело, господин губернатор? Я полагала, моя казнь назначена не на сегодня. Это она из Вейдера на обратном пути в камеру вытащила. Только это одно короткое металлическое "нет" в ответ на вопрос "умру ли я сегодня?". — Не на сегодня, — подтвердил Таркин невозмутимо. — Придется вам проявить немного терпения, принцесса. Ну конечно нет. Это было бы слишком милосердно, а гранд мофф Таркин и понятие милосердия принадлежали к двум разным мирам. — Так что же? — снова кто-то другой вздернул ее подбородок, кто-то другой сузил ее глаза, очерчивая дерзкий взгляд, которым она могла теперь, наконец, окидывать имперских псов, не заботясь о маске около-лояльной сенаторши. — Что вы тогда здесь забыли? Возможно, в глазах Таркина что-то и промелькнуло, но Лея сомневалась, что смогла бы это что-то прочесть, даже будь у нее желание. Таркин не просто состоял из прямых линий и острых углов, вся его оболочка была отлита из стали. Едва ли вообще что-то могло пробиться под эту его металлическую броню. В уголках тонких губ мелькнула его обычная безрадостная улыбка. — Все так же неукротимы, как я погляжу. Признаться, я предполагал найти вас более... подавленной. Кто-то другой презрительно усмехнулся: — Ради всего святого. Я смела надеяться, что даже если вы опустились до геноцида, то хотя бы не до того, чтобы над ним злорадствовать. Ни мускул не дернулся на исхудалом лице. — Уверяю вас, я не позлорадствовать сюда пришел. Меня вело обыкновенное любопытство. Не каждый день видишь людей, у которых уничтожили родную планету. Не можете же вы винить меня за мой интерес. Впервые с тех пор, как вспыхнул зеленый свет, Лея что-то почувствовала. Черный вакуум в груди в один стремительный миг сменился обжигающей вспышкой ярости. Лея всегда легко выходила из себя, как бы ни пыталась следовать примеру отца, заботливого, доброго, понимающего все, даже особо запущенные случаи идиотизма, с которыми временами приходилось сталкиваться. Но никогда еще она не испытывала такой злобы. Таркин не успел начать новую фразу. Лея сорвалась с койки, прекрасно сознавая всю бессмысленность своих действий и глубоко на нее наплевав. Ей нужно было на него наброситься, нужно было сделать ему больно, выцарапать ему глаз, или сломать трахею, или хотя бы просто пустить кровь. Ничего, разумеется, не вышло. Нельзя противопоставить ускоренный курс самозащиты настоящей военной подготовке. Уже в следующий миг железная хватка сдавила ее запястье, и локоть пронзила боль, и она вдруг каким-то образом оказалась согнута пополам, Таркин позади нее, одна его рука выворачивает ее, другая — сдавливает поперек груди. Его запястная кость остро впилась ей между ребер. — Успокойтесь, принцесса, — голос прозвучал прямо над ухом, отвратительно горячий в прохладе камеры. — Это совершенно излишне. Я полагаю, вы потратили достаточно лет своей жизни на бессмысленную борьбу. Она бы плюнула ему в лицо, если бы сумела так изогнуть шею. Но она не могла. Не могла, а потом ударило тошнотворное осознание: губы, застывшие над ее ухом, — те самые, что сложили приговор: "стреляйте по готовности", мозолистая рука на запястье — та самая, что обрекла ее планету на смерть. Все залило зеленым. Она тонула в ярком неоновом свете, дышала им, захлебывалась, и откуда-то точно знала, что если ее сейчас все-таки вырвет, лужа у ее ботинок тоже окажется непереносимо зеленой. Больше, чем когда-либо, ей захотелось извернуться и вцепиться Таркину в горло, выпустить все ту же злую зелень, которая, несомненно, бежала по его венам. Момент бреда прошел, оставив крупную дрожь. Все снова было серым, белым и черным. А Таркин все еще сжимал ее запястье. Останутся синяки — если доживет. Может, тоже зеленые. Но нет, нет, соберись, она должна взять себя в руки. Рассудок подтекал, но она не позволит себе сломаться, гордость и разум — все, что осталось у нее в черной пустоте, все, за что она еще могла цепляться. Может, за этим Таркин и пришел. Вполне в его духе: не удовлетвориться до тех пор, пока не заберет у нее все до последнего, будь то здравый рассудок или достоинство. Так и поступала Империя: брала все, до чего могла дотянуться, а до чего не могла — разрушала, просто потому, что это было в ее власти. Лея не знала, что именно подтолкнуло ее к этой мысли: дыхание на щеке, или слишком крепкая хватка костлявых пальцев, или то, как плотно их тела были прижаты друг к другу. Но по коже вдруг побежали мурашки, и страх, смутно витавший на периферии сознания все то время, что она была на Звезде Смерти, вдруг вырвался наружу, яркий и яростный. Она рванулась вперед, попыталась разорвать железное кольцо рук — еще раз, и еще раз, и еще. Она билась так неистово, что на мгновение показалось, получится. Только на мгновение. Таркин держал крепко и все еще был военным, даже если ему перевалило за пятьдесят, а она — беспомощной девчонкой, прыгнувшей сильно выше своей головы. — Не смейте... — голос звучал пронзительно и отчаянно грозил сорваться. — Уберите руки! Она попыталась сказать что-то еще, но подавилась забившими глотку словами: смешавшимися, перепутавшимися, слипшимися в склизкие комки, закрывшие путь кислороду. Получившийся звук неприятно походил на всхлип, но по крайней мере, среди всех этих слов не было слова "пожалуйста" — нет, до этого она не опустится. Вейдер из нее это слово вырвал, и не единожды, но это было в процессе кошмарного допроса, когда весь мир обратился в мутное облако невыносимой боли, когда по венам бежал жидкий огонь, и все было агонией, и все было голосом Вейдера, холодным металлическим "где база повстанцев?". Таркин разжал руки так внезапно, что Лея рухнула вперед, вмазавшись коленями в край койки. Она крутанулась в водовороте ослепляющей боли, вбилась спиной в угол, вскинув перед собой руки в нелепом отчаянном жесте. Таркин выглядел позабавленным. — Ну что вы, принцесса, — сказал он, вскинув брови. — Это в мои намерения никак не входило. Что я, по-вашему, за монстр? Она все еще не могла нормально дышать. Сердце колотилось так, будто намеревалось разнести ребра в щепки. Потребовалось некоторое время, прежде чем она сумела вспомнить, кем ей полагается быть: мятежной принцессой мертвой планеты. — Имперский гранд мофф, — отчеканила она с хриплым презрением. Это вырвало из Таркина сухой смешок. — Несомненно, — он невозмутимо уселся на койку, на некотором расстоянии от Леи, но все равно мучительно, тошнотворно близко. Его глаза отливали все той же холодной голубой сталью. Почему-то Лея не могла отвести взгляд. — А вы — несносный ребенок, который заплатит за свои ошибки так же, как заплатил ее отец. Не больше и не меньше. Лея скривила губы. Да, она была ребенком. Это не остановило Вейдера с его пыточным дроидом. Это не остановило Таркина, приговорившего ее весь оставшийся ей недолгий срок жить с мыслью, что это она во всем виновата. Это не остановило никого, кто был тогда на мостике, от того, чтобы молча смотреть и ни во что не вмешиваться. Нет, Лея сильно сомневалась, что слово "ребенок" хоть что-то для Таркина значило. Он выглядел человеком, у которого никогда не было детства, и который теперь, в свою очередь, ничуть не заботился о чужом. Лея ожидала новой вспышки злости: она должна была возненавидеть его пуще прежнего за то, что после всего осмелился заговорить о ее отце. Таркин, и Вейдер, и вся команда Звезды Смерти вместе взятые не были и на четверть тем человеком, которым был Бейл Органа. Такое небрежное упоминание о нем само по себе было оскорблением. Но злость уже выгорела. Лея чувствовала себя онемелой. Не пустой, как прежде, а так, словно она погрузилась куда-то на глубину океана, сквозь толщу которого не проходил даже звук ее сердца. — Кроме того, — продолжил Таркин после долгого молчания, — вы, очевидно, считаете меня бессмысленно жестоким, однако будь это так, меня бы здесь не было. — Почему? — спросила Лея машинально. — Я серьезно подозреваю, что кричать на меня несколько приятнее, чем грызть себя в одиночестве. На это у Леи ответа не было. Может, и так. Но кричать ей больше не хотелось. Хотелось только сжаться в комок на койке и лежать без движения. Если вдруг повезет, и она сумеет пробиться назад к поверхности океана, — вырыдать из груди осколки своей разрушенной жизни. "Нет", — подумала Лея устало. "Это тоже неправда". Чего ей действительно хотелось, так это проснуться в своей комнате, вымаргивая из глаз остатки кошмара. Как есть, в ночной рубашке, соскочить с кровати и броситься в родительскую спальню. Забраться к ним в кровать, как в детстве, будто она снова маленькая девочка. Обнять мать, и увидеть улыбку отца, и чтобы он протянул к ней руки, стирая ее слезы теплым ладонями, и услышать его голос, который всегда ее успокаивал, еще один раз, хотя бы еще один раз. — Тчш-ш, Лея. Все хорошо. Это просто сон. Но только это был не сон. Не сон. Это Альдераан теперь стал сном, прекрасным сказочным сном: синие горы, шепчущиеся леса, пьяняще-свежий воздух, которым она дышала, стоя на балконе дворца, которого больше не существовало... Она снова посмотрела на Таркина. Теперь его лицо приобрело странно умиротворенное выражение, как будто что-то, слегка его беспокоящее, наконец, исчезло. Этот человек, не считавший себя жестоким, просто расчетливым. Этот человек, разумеется, не полагавший себя злым, но бывший в каком-то смысле воплощением всего, что было в мире злого и неправильного. И все равно, когда он встретил взгляд Леи, враждебности в его лице не было. — Почему? — прошептала она, безнадежно потерянная в этом лишенном всякого смысла мире. — Альдераан. Он... Он был таким красивым. Он медленно поднял руку и коснулся ее щеки. Его ладонь была сухой и слабо пахла мылом, но Лея знала, что каждым прикосновением он размазывает по ее коже прах мертвой планеты. — Как и вы, принцесса, — сказал Таркин, приподняв уголки губ. — Но такова жизнь. Красивое умирает.