Не влезай, убьёт!

Миша думал, что когда по-настоящему влюбится, то это будет похоже на сопливые мелодрамы, которые идут по «Первому». Такие, в которых богатый мужчина влюбляется в бедную деревенскую девушку, а затем они живут долго и счастливо, окружённые своей киношной любовью. Действительность упала на голову тяжелым грузом, оставила кровавый след и пульсирующую боль в висках. Шибанов любил и до этого. Любил Лену, постоянно залетая в её кафе и разбираясь с очередными буйными клиентами. Он правда любил ее, но это было что-то такое, что обычно чувствуют к сёстрам или к близким подругам. Лена вызывала тепло внутри, о ней хотелось заботиться и дарить всю свою ласку. Это все равно было что-то не то.. Это было не то, что сейчас Миша испытывает к Жоре Раскольникову. Жора залетел в шибановскую жизнь с правой ноги, выбив дверь в лучших традициях СОБРа. Не снял свои потёртые ботинки, не помыл руки, а сразу же принялся наводить там свои порядки. Это не было похоже на те самые мелодрамы, не похоже на страстные романтические сериалы на нетфликс. Миша сранивает это с самым страшным ужастиком, который смотрят лишь люди по-особенному падкие на адреналин. Любовь не окутывала его теплыми объятиями, не ласкала своими пальцами по коже плеч. Она утаскивала в темную пучину, от всей души наступая ногой на макушку, чтобы тот не смог выбраться. Заставляла его задыхаться, неуклюже барахтаться, но никогда не давала всплыть. Лишь иногда разрешала сделать пару отчаянных вдохов, когда Миша приводил очередную красавицу к себе домой, но затем обратно отправляла в пучину. Ни одна красавица не могла заменить его. Они все были слишком.. лёгкими, что ли. Складными такими, с тонкими талиями, кукольными глазами и высокими голосами. Все не были похожи на Жору, с его-то спортивным телосложением и хриплым, почти сорвавшимся голосом. Жора не был особенным. Обычный оперативник, который до этого бегал в СОБРе. Точно так же бесконечно бегал за негодяями, ночами сидел за сворой бумажек и топил бесконечную усталость в очередной кружке кофе. Не был особенным, но Мишу к нему тянуло как магнитом. И в очередные притоны Раскольников врывался слишком красиво, хотя и сердце замирало каждый раз, когда тот под пули лез. И за протоколами он сидел по особенному: взглядом жёлто-зелёных глаз почти прожигал дыру в тонкой бумаге, ловко перебирая в руках измученную ручку. Шибанова вело только от вида чужих музыкальных рук, только вот даже смотреть на них дольше четверти секунды запрещено. Да и любить Жору было на грани закона. На шее у него табличка висела «не влезай, убьёт!», а Миша даже на это был согласен. Согласен умереть, только лишь бы чужие руки лишний раз его коснулись, а горящие глаза глянули на него чуть больше пяти секунд. Слишком это были сладкие фантазии, которые тут же разбивались о суровую реальность, когда Шибанов внимательно рассматривал обручальное кольцо на георгиевских пальцах. У Жоры жена, может, маленькая дочка, а тут Миша со своей ненужной любовью, которой сам же и давится. Миша думал все это закончить. Много раз сидел напротив чекушки с табельным в руках, иногда даже к виску прикладывал, но все равно сдавался. Он может и подполковник, да и сам смелый человек, но вот так жизнь свою он завершить не может. Ну или просто не хочет. Ему еще жить и жить, а тут из-за какого-то сочинского майора свои мозги по стене размазывать. Это все минутные помутнения были, потому что потом Миша вновь окрылённый бежал в отдел, чтобы насладиться хотя бы ощущением присутствия Жоры в его жизни. Раскольников устало льнёт виском к столу, поудобнее умещаясь там. Сегодняшняя ночь слишком тяжёлая, а домой вот совсем никак нельзя вырваться. Приходится ухватываться за каждую возможность прикрыть глаза, лёжа на собственном столе. Так еще и Шибанов что-то под нос себе бурчит, когда очередной протокол заполняет. Жора хоть и пытался вслушаться, но ничего тольком и не понял, да и привык уже к этой привычке своего «командира», вечно тот вслух рассуждает. До майорских ушей доходили только отдельные отрывки, которые никак нельзя было совместить между собой и получить членораздельный текст. Пару раз слышал свои имя и фамилию, на что вопросительно поднимал голову, а затем вновь утыкался в лист бумаги, когда понимал, что это Миша опять воплощает мысли в слова. Раскольникову никогда эта бумажная работа не нравилась. Постоянно что-то заполнять, расписывать. Ему легче кого-нибудь скрутить, догнать, пнуть пару раз под дых , а вот формальности слишком нудные. Шибанов, сидящий напротив, казалось слишком уж увлечён очередным печатным листом, раз с таким интересом в него всматривается, вчитывается в каждую букву и анализирует все. На деле же опять накрепко зацепился за свои мысли и сидел философствовал на личные темы. Жоре до этих философствований дела особо не было, его лишь волновал Миша, который всякий раз с ужасным отчаянием впивался своими глазами в Раскольникова.