Та, что сгорела

Она всегда говорила это одинаково. «Я сделаю тебя счастливым навсегда.» Тихо. Словно слова были сотканы из тёплого сиропа, медленно стекающего по разуму. И ей всегда верили. Конечно верили. Ты только посмотри на неё. Где бы она ни появилась — а она никогда не спешила, не в её стиле, — воздух становился слаще. Гуще. Как будто ему и некуда больше было спешить. Как будто даже ветер хотел свернуться клубочком у неё на коленях. Вокруг неё витал аромат (ваниль? роза? сахарная вата? что-то чище, святее и одновременно безумно грешное). От такой красоты никто не смеет пытаться сомневаться. Эта натура переписывала тебе реальность — всё что возможно и что заслужено. А дети… Ох, дети. Их родители приходили к ней с ними. Мятые, потерянные, с глазами, только что пронзёнными теми стрелами — стрелами Павлова Куки, которые он пускает, дабы заманить людей в вечный Рай. Родители появлялись на её мраморных ступенях — запыхавшиеся, как будто убегали от чего-то страшного. А она встречала их с распростёртыми объятиями. С той самой улыбкой. С тем самым сиянием. Они называли это благословением. Они просили об этом. Шугар никогда не отказывала. С чего бы? Она любила детей. Сама говорила не раз: «Они как сны, которые только учатся дышать». Её тронный зал — парящий в центре синтетического неба, с мягкими лиловыми облаками и розами, что никогда не вянут — был всегда открыт. Она поднимала их бережно, по одному. Касалась лба. Шептала что-то… никто никогда толком не слышал. Только им. И лишь один раз. И когда она отдавала их обратно — они были уже другие. Тихие. С улыбкой словно. Спокойные. Больше ни один не плакал. Никогда. Родители плакали. Обнимали её. Падали на колени. Думали — нет, верили — что она починила что-то сломанное. Что ребёнок исцелён. Просветлён. Вознесён в Благодать. Они просто не замечали, как в глазах становилось чуть меньше света. Как дыхание замедлялось. Потому что Шугар — милая, благословенная Шугар — выглядела как ответ на молитвы, которые никто уже не помнил. Она не работала. Она вдохновляла. И да, она правила. Свою обитель она назвала Садом Наслаждения. Но все называли это просто Раем. Не потому, что он им был. А потому что она там была. Ей не нужны были стражи — кроме Павлова Куки, и любимой компаньонши, чье имя не известно, но желтая кожа и крылья бабочки запомнились сразу же. Кто рискнёт угрожать самому вечному сахару? Ей не нужны были жрецы. Она и была обрядом. И всё же, даже у неё были свои тайны. Арфа — её сокровище — лежала в центре трона. Когда она играла, ноты не звучали — они усыпляли. Мысли замедлялись. Глаза закрывались. Маленькие сердца забывали, что такое страх. Иногда она играла, благословляя детей. А иногда, когда родители уходили… играла чуть подольше. Было ли это злом? Шугар бы так не сказала. Она не верила в зло. Она верила в красоту. В тишину. В вечный покой. Зачем кому-то выбирать хаос? Боль? Зачем кому-то сопротивляться ей? Жестокость она не понимала. Не по-настоящему. А вот непонимание — понимала. Видела. Чувствовала. Однажды — возможно. Давным-давно. Уже нет. Так что если кто-то отказывался — если какой-нибудь бедный уставший глупец цеплялся за своё убогое, бренное представление о «свободе» — она просто… исправляла его. Не грубо. Не огнём. А милостью. Терпеливо. С тем прикосновением, после которого забываешь, на что вообще злился. Она верила в своё предназначение. Она была вестницей Счастья. А Счастье не громкое. Не острое. Не полное вопросов, голода или вечного бега. Счастье — настоящее счастье — мягкое. Послушное. Неподвижное. В конце концов, что может быть слаще мира, в котором никому больше не нужно бороться? И если иногда детская улыбка напоминала гримасу лунатика… Ну. Шугар не врала. Она действительно делала их счастливыми навсегда.

***

Она пыталась сделать всё идеально. Конечно пыталась. Делала всё с благоговением, будто совершала ритуал — тесто из самой себя, мягкое, вытянутое прямо из-под ребра, ещё тёплое, светящееся остатками её внутреннего жара. Шугар не вздрогнула. Улыбалась, пока отрывала, напевая себе под нос колыбельную, будто она была таинством. Формовала нежно — руки, которые никогда не знали труда, теперь дрожали от странной, незнакомой нежности. Придавала тесту изгибы, округлости, идею дыхания. Маленькие пальчики. Маленькие губы. Сердечко такое крошечное, что ей казалось — она могла бы зацеловать его целиком. Волосы — завитки из сахарной ваты. Щёчки — мазок вишнёвой глазури. А в грудь — каплю сиропа из собственной вены. Этого должно было хватить. Она же Шугар. Королева Блаженства. Богиня Радости. Рука, несущая Благословение. Но когда она поставила противень в духовку, тепло её не встретило. Оно словно обожгло. Сначала она не заметила. Не сразу. Всё ещё улыбалась. Всё ещё говорила — тихо, ласково — с маленьким силуэтом за стеклом духовки. — Ты будешь прекрасной, — шептала она. — Ты будешь моей, и весь мир растает, когда тебя увидит. Жар поднимался. Запах… он был не то чтобы неправильным. Просто… не тем. Не тот маслянисто-золотой аромат, когда печенье будто оживает. Скорее… будто сахар горит по краям. Она открыла духовку. Дитя не дышало. Ни света. Ни мигания. Ни ореола в глазах. Только тишина. Трещины. Такая тишина, что звенела. Руки зависли над противнем. Долго. Потом медленно отступили, словно прикосновение могло подтвердить худшее. Словно не трогать — значит оставить надежду. Но правда уже была в её лёгких — кислая, острая, поднимающаяся, как дым. Её дитя было мертво. Она создала его из самой себя. Из своей магии. И этого оказалось недостаточно.

***

Это был первый раз, когда она перестала играть на арфе. Три дня — или, может, тридцать — Святилище померкло. Облака вокруг трона начали расползаться по краям. Розы закрылись. Сначала никто не заметил. Родители всё шли и шли, прижимая детей с пронзёнными стрелами, умоляя о благословении. Руки Шугар двигались — но пусто. Машинально. Она шептала те же слова, те же колыбельные — но голос потерял вес. Сахар в её тоне стал ломким. Она больше не чувствовала собственного вкуса. И в самом глубоком углу её небесного дворца — туда, куда никто не смел заглянуть — она хранила противень. Уже холодный. Накрытый шёлковой тканью, вышитой звёздами. Там лежал её ребёнок. Её неудача. Она не плакала. Шугар не плачет. Но внутри неё что-то застыло. Затвердело. Всё сладкое так или иначе засахаривается, если оставить на воздухе. Слабость. Это слово звенело в её голове, как треснутый колокол. Её тесто было слишком мягким. Слишком тонким. Слишком… усталым. А значит, дело было в ней. А это? Это было неприемлемо. Она же Шугар. Она же совершенство. Разве нет? Но, может быть, даря счастье другим, она израсходовала ту часть себя, что могла создавать. Может, делая других тихими и спокойными, она выскребла себя до дна. Может, научив мир не пытаться, она сама забыла, как хотеть что-то настолько, чтобы бороться. А если она не могла создать своего ребёнка… То кто она тогда вообще? Она взглянула в зеркало — и увидела, как её губы дрогнули. Всего раз. Она улыбнулась. Мягко. Медленно. Как сахар, тающий в горьком чае. И подумала: «Никакой больше слабости.»

***

Крылья засияли ярче. Арфа вдалеке снова запела. Громче. Острее. Шугар встала — чуть ровнее, чем раньше — и повернулась к трону. Дети всё ещё нуждались в ней. И она сделает их счастливыми. Навсегда. Даже если для этого придётся больше никогда не пытаться.