Еще пару минут
7 мая 2025 г., 23:37
Примечания:
Огромная благодарность за комментарии Наталии Ефимовой: мне повезло и в мою работу заглянул человек, профессионально занимающийся средневековым доспехом! Так что теперь описание облачения Яна и Индро максимально приближено к исторической реальности: это ли не лучший подарок для автора.
Осень давно вступила в свои права: лес, видневшийся в отдалении, сбрасывал багряную листву — оттенки ее еще были ярки, но тление неумолимо подбиралось к уже опавшим наземь листьям.
Привычным, наметанным взглядом окинув поле предстоящего боя, Индржих из Скалицы сделал глубокий вдох; воздух перед битвой — особый, насыщенный ожиданием и живительной влагой, напитал его легкие. "В такие моменты приятнее дышится," — говорил ему многие годы тому назад Жижка — судьбою дарованный враг, а позднее союзник, — "Нет слаще того вдоха, который может стать в твоей жизни последним."
Что ж, теперь они снова по разные стороны. Индро послал бы всех к черту: панов и полководцев, королей и сочувствующих правителям — с него было достаточно войн. Распил бы с бывшими — будущими? — неприятелями кружку пива где-нибудь в «Чертовом месте»: а лучше — десяток, чтобы воспоминания о павших в бою, о предательствах, совершенных живыми, не давили тяжелым камнем на сердце, да совершенствовал бы свое ремесло в кузне.
Однако мирно осесть в родной деревне ему было не суждено: несколько спокойных лет — все, что ему было отпущено, и меч, что пел лишь для него одного, снова призвал Индро к бою. "Защищай то, что дороже всего — или умри," — звучал в голове его голос, и когда Ян, подчиняясь своей политической воле, отправился сражаться с войсками гуситов, Индро, не моргнув глазом, последовал за ним.
На судьбу он не роптал — дарами та его осыпала щедро: рядом любимые люди; несправедливости, сколько б их ни было, отомщены, да и дело в его жизни нашлось — умри он сейчас же, будет не стыдно предстать пред родителями на небесах. Видно, пришел час расплаты — и кто мог бы сказать, что Индро не платит по своим же счетам?
Он платил щедро и всегда оставлял сверху звонкий червонец: неустанно сражаясь — против вражеского меча, и пера, и даже против своего же рассудка. Последний сегодня снова решил подвести: Индро проснулся в холодном поту от очередного кошмара — казалось уж несколько лет, что дурные сны оставили его грешную голову, но вот поглядите: пора снова в бой, и снова зверь липкой тревоги проснулся в груди.
В том сне Индро бился один против целого войска: среди чистого поля отступал в сторону взявшейся из ниоткуда башни — кто ее так построил, в долине, не на холме? Враг наступал, брал числом, и все, что ему оставалось — защищаться, пятясь назад. Как всегда бывает во сне, в сердце жило непоколебимое знание — там, наверху, в самом конце винтовой лестницы, лежит без чувств тот, кого он обещал защищать.
Сдаваться — не вариант: он должен стоять до последнего. Благо, лестница в башне — то, что нужно, чтобы оборону держать, и Индро с облегчением отступил в тень арки, что открывала путь к выгодной позиции: на узкой лестнице отбивать атаки придется лишь от одного, не от пятерых разом. Сделав еще шаг назад и одновременно с тем парируя удар, что целился в ноги, завернул влево и попытался нащупать ногою ступень.
Ступня лишь ударила пустующий воздух. Про себя выругался — наверное, лестница дальше? Отразив новый удар — в этот раз булавой: тот летел угрожающе в голову — за плечами противника увидел вожделенный подъем — лестница вилась по стене по другую сторону от башенного входа. "Что за черт?" — думал Индро, — "Это, что ли, чтобы врага с толку сбить? Так оно ни к чему защищающемуся."
Кое-как сместившись и продолжая уклоняться от настырных ударов: в лицо, в руку, в колено; он, будто танцуя, развернулся спиной к дурацким ступеням: самое сложное сделано, теперь только бы не сплошать, отбиваясь.
На него наступал закованный в латы рыцарь: в руках булава, под стать грохочущей поступи — весь его вид говорил о тяжести смерти, что несет с собой враг. Отбивать тяжеленную палицу своим изящным мечом было жаль: затупится ведь, и не дай Бог, сломается; так что Индржих старался ловить удар в самом начале, пока размах не придал оружию скорость, которая в сочетании с весом была источником сокрушительной силы.
Только на третьей ступени Индро заметил, как неудобно устроено сооружение: нападающий бил в полную силу, с правой руки, и мог левой себя защищать, да еще и касаться стены, ища у нее поддержки и равновесия. Индро же вынужден был отмахиваться слева направо, будто ученик с деревянным мечом, отрабатывающий единственный трюк в своем арсенале — и тот самый глупый: ни размаха нормального нет, ни удобного места на теле противника, в которое должен приходиться удар.
"Малефик замок построил себе, не иначе," — подумалось Индро: все в этой битве раздражало его: какой идиот ставит башню в низине, для чего ставит лестницы так, чтобы противнику дать преимущество? — "Точно строили для засады, не для хозяина башни," — проворчал мысленно он, и вдруг эта мысль ошпарила кипятком по загривку: а что, если правда? Что тогда ждет его наверху?
Может ли быть, что его сюда заманили специально? Мысли неслись в голове с невиданной доселе скоростью, пока руки кое-как совершали движения, необходимые для обороны. Ждет ли наверху его Ян, или то будет враг с кинжалом в руке? Даже если и нет за спиной неприятеля, что делать, когда поднимется вверх? В нормальных условиях должен был сбросить врагов один за другим, и выйти на верхний этаж с одним-двумя максимум — но отбиваться так несподручно, и много мечом не намашешь: дай Бог парочка сами оступятся, да их с лестницы скинешь — а что с остальными прикажете делать?
В таких мрачных думах Индро не заметил, как поднялся на самый верх: к счастью, без единой ошибки — и потому до сих пор на ногах. Вышел на небольшую площадку: и верно, лежит на ней без чувств верный друг — грудь мерно вздымается: значит, живой!
Пятясь и отбивая атаку противника, Индро танцевал по площадке в безумном ритме ударов и звона металла. Тычок: раз, другой; увернуться — и все это время держать оборону, прикрывая собой тело друга. Внезапный удар под доспех и в подмышку — и один закованный с головы до пят враг, не удержавшись, падает вниз. Остался один — из целого войска — он почти победил! Соперник ловкий и верткий — лезвие раз за разом проходит мимо него, да и сам атакует: удары стального меча сыпятся на Индро один за другим. Один будто промазывает — и, к ужасу Индро, приходится прямо в грудь лежащего на земле друга: беззащитного, без доспеха — в простой тканой рубахе — и сердце пропускает удар.
Индро оборачивается, не в силах продолжать бой. На тонкой белой рубашке расцветает красным маком пятно: будто чей-то изысканный герб, что он раньше ни разу не видел. Ян вздыхает прерывисто, из уголка рта вытекает кровавый ручей. Открывает глаза и молвит, смотря в пустоту:
— Ты подвел меня, Индро, — тут же взгляд его помутился и печально потух.
Индржих упал перед ним на колени, припал лбом к цветку на груди — и куда только исчез солдат за спиной? — гладил рукой светлые волосы и причитал совершенно бессвязно:
— Ян, прошу… не сейчас, умоляю… ведь один же остался… зачем! — лучше бы он сражался, звал на помощь да молился о чуде, чем нести околесицу. Но, как обычно бывает во сне, голос творил отсебятину, не согласовывая с разумом ни единого слова — и вот, Индро смотрел уже со стороны, как последний оставшийся враг занес меч над двумя склоненными друг к другу телами.
— Обернись! Сзади! — кричал он себе: разумеется, совсем без успеха. Меч набрал скорость, и, словно Господня длань, вонзился в спину нависшего над Яном Индро и прошел оба тела насквозь.
Индржих кричал, и кричал, и кричал: в пустоту, совершенно беззвучно — так, что не слышала ни одна живая душа. Удар по щеке, по второй, нежное касание на правом плече: телесные чувства вернули его из небытия. Все еще не смолкая, он открыл резко глаза, чтобы увидеть лицо милого друга: живой, не в крови? Дышит и даже что-то ему говорит: правда, не слышно, что именно — грохочущий стон перекрывает все звуки реальности.
— Индро! Индро, проснись! — надрывным шепотом кричал ему Ян: навис над ним, будто коршун, и вглядывался беспокойно в лицо, — Снова кошмары?
На то, чтобы осознать, что крик, мешающий слышать другого, исходит из своего же горла, ушло несколько долгих секунд — и то: понял, лишь когда воздух в легких закончился. Закашлявшись и дыша тяжело — будто и вправду перебил целое войско — Индржих, наконец, сфокусировал свой взгляд на друге. Ян смотрел на него, не мигая: на лице — тревога и страх; в одних лишь брэ и рубашке, съехавшей набок от хаотичных движений.
— Ян… Живой? Слава Богу, — Индро откинулся головой на подушку — та оказалась горячей и влажной от пота, — Разбудил тебя? Извини.
— Опять снилось неладное? — Ян обеспокоенно хмурился, меж бровей залегла глубокая складка, уже, впрочем, полностью никогда не сходящая.
— Да. Прости. Давно не бывало, — Индро смутился: в такую важную ночь, когда всем стоило бы хорошенько выспаться, он, забывши, как справляться со своими тревогами, перебудил, наверное, пол-гарнизона. Привычка спать с кляпом из старой, пришедшей в негодность, одежды была давно позабыта: в последние годы кошмары не снились, видения мрачного прошлого отступили под натиском тихого счастья. И вот, пожалуйте, снова за старое: таков ваш бравый воин — что перед битвой дрожит, смятенный собственным страхом.
Ян вместо ответа прижался покрепче; зарылся носом в волосы, что отросли немного ниже ушей, и щекотал дыханием мочку.
— Уже почти время вставать, — прошептал тихо он Индро куда-то в шею, — но до того у нас, пожалуй, есть полчаса, чтобы твою тревогу развеять, — и спустился губами ниже, оставляя влажный след на ключице, на мышцах груди, на животе, вздымающемся от пережитого ужаса.
Индро хватило только на рваный вздох.
***
Ян, наверное, думал, что подошел незаметно: но аромат, сопровождавший его — мыло да мятный отвар: даже собираясь на битву, заботился о свежем дыхании — вот павлин! — выдал его с головой. Хотя, может быть, это Индро просто слишком привык с полувдоха чуять присутствие друга, как знать. — Облака низкие, — произнес Индро, чуть склонившись к своему левому плечу: пусть не думает, что его легкая поступь кого-то обманет. — Да. Небо хмурится, нехорошо, — протянул Птачек, накрыв плечо друга своею ладонью; губы его двигались совсем близко от уха, дыхание обжигало кожу на шее. Надо бы отодвинуться: столь тесное нахождение рядом пробуждало в Индро совсем не те чувства, что были нужны перед боем — но когда он мог Яну противиться? Будто бы прочитав его мысли — а может, и сам испытав то же самое, Ян отступил на полшага в сторону. — Тревожишься? — уловив настроение друга, поинтересовался Индро. — Да, немного, — помолчав, признался Ян и повел нетерпеливо плечами, разминаясь, — давно не был в сражениях, навыки наверняка заржавели. И верно: в последние мирные годы заботы у пана были другими — дела двух владений отнимали все его время, а те крохи, что оставались после бессонных ночей, проведенных над документами и деловой перепиской, он старался уделять воспитанию сына. Гинце рос смышленым юношей, и обещал стать однажды отличным преемником: Ян не раз с гордостью отмечал его успехи в учении — чтение и письмо, счеты и латынь были давно уже пройдены, и Гинце радовал отца заботой о делах Ратае и изобретательностью в разрешении проблем. — Хочешь, устроим разминку? — предложил Индро, — Деревянных мечей с собой нет, но мы будем в доспехе и осторожными: попрактикуемся, чтобы в бой с уверенностью идти. — Давай побережем силы, — помотал головой Ян, — чувствую я, сегодня они нам еще пригодятся. Пожав неопределенно плечами: мол, хозяин — барин, Индро вернулся взглядом к углублению в холмистой местности: — Пойдут через долину, верно? — переспросил он, просто чтобы нарушить сгустившуюся над полем зловещую тишину, хотя ответ знал и так: на военном совете обмусолили план нападения, казалось, сто тысяч раз. — Да, Петр в этом уверен. Как покажутся из-за того холма, — рука Яна указала на юг, — будем готовиться, тихо; дадим время спуститься и тогда окружим. У нас силы примерно равны, но противник окажется в невыгодном месте: так что шансов у нас предостаточно, — его губы кривились, будто с легким презрением, взгляд оставался бесстрастен. Тот Ян, что бросался яростно в битву, всей душой веря в то, что вершит правое дело, остался в далеком прошлом: пожалуй, что где-то в Сухдоле. Монархов Богемия меняла, словно перчатки, и сторона выбиралась уже будто по случаю: не из убеждений или из веры, а из выгоды — финансовой, политической или, чаще всего, экзистенциальной: когда твой род, твоя жизнь висят на волоске, к кому угодно примкнешь, лишь бы пообещали защиту. Индро эти причины волновали не слишком: его главная причина жить — или умереть — носила золотые цвета, читала в оригинале Петрарку и улыбалась так нежно, что сердце щемило в груди. — Мы справимся, — пообещал Индржих, оправляя на себе бригантину — еще не застегнутую и оттого свободно колышащуюся от дуновения ветра, — И не такое прошли — мы с тобой всегда выходили живыми. Помнишь Сухдол? — повернулся он к Яну, — Даже тогда выстояли. — Не знаю уж, лучшая ли это воспоминание, чтоб себя подбодрить, — кисло усмехнулся однобокой улыбкой Ян, — Помню прекрасно — в основном, как от голода был готов есть собачье дерьмо, — на лице его проступил смех вперемешку с отвращением, — Хотя… был там и еще один эпизод — сейчас вспоминаю с улыбкой, но тогда, — Яна ощутимо передернуло, и он продолжил уже много тише, — тогда я действительно думал, что больше никогда тебя не увижу. Спасибо, что выжил в ту ночь, — сказал он, взглянув прямо в глаза, — и потом — тоже… Ян отвернулся от Индро — якобы чтобы полюбоваться на давно занявшееся на востоке солнце и задышал будто чуть глубже: эта тема по-прежнему бередила старые раны, и, похоже, причиняла другу невыносимую боль. Индро хотел бы, чтобы все это стало историей, кануло в небытие и забылось — раз уж сказ был не тот, что расскажешь под кружку пива да под заливистый хохот в корчме. Но даже спустя столько лет, столько утекшей с тех пор воды, Ян по-прежнему не мог спокойно вспоминать о случившемся — о том, как Индро намеренно, собственными руками собирался лишить себя жизни. Воспоминания же самого Индро о том страшном дне были пропитаны болью, горечью и виной — повернуть время вспять и исправить свою самую страшную в жизни ошибку он не мог, как бы того ни хотелось, и каждый раз, когда картины из прошлого представали перед его мысленным взором, душа обливалась горькой и вязкой патокой — увязая в ней и теряя чувство реальности. Ведомый чувством такта и, вероятно, нежеланием причинять самому себе боль, расцарапывая свои застарелые, покрывшиеся рубцами раны, Ян обыкновенно не затрагивал эту тему, не напоминал Индро о произошедшем. Сейчас же, раз вспомнил, и, тем более, вслух, значит, нервы и вправду расшатаны: вот, опять поднес к лицу руку и нервно теребит что-то зубами на большом пальце. — Ян… — подошел к нему в один мягкий шаг и отвел чужую ладонь от лица, — я не могу изменить то, что было, но могу обещать, что сегодня — сегодня мы останемся живы. Друг в ответ лишь вздохнул и повернулся в сторону лагеря: пора было начинать подготовку к засаде. Смотря вслед за ним, Индро заметил приближающегося к палаточному форту незнакомца: на резвой кобыле, что выбивала копытами из травы утреннюю влагу, тот на большой скорости подъезжал к лагерю, безошибочно целясь в самый большой шатер. Удержавшись от того, чтобы обнажить меч в ту же секунду — всадник, похоже, один и безоружен — Индро, тем не менее, привычным жестом положил руку на навершие-шестигранник. Ян уже устремился вперед, принимать вести гонца. Новости оказались прескверными: совсем рядом, с западной стороны, приближалась еще одна группа гуситов. — Если объединятся, мы потеряем свое преимущество, — отрывисто говорил Ян: на срочном военном совете, собранном по случаю принесенной вести, в главном шатре у Петра из Штернберка, собрались он, Индро и другие сотники, покуда молчаливые, но чутко внемлющие каждому слову, — Нужно или направляться на юг прямо сейчас, или отступать, чтобы не загубить всех людей. — Отступать, — голос Индро был тверд, как никогда: пусть сочтут трусом, пусть подумают лихо, но идти хоть на малый риск оказаться меж двух огней, когда рядом — Ян, казалось чистым безумием, — Нанесем удар позже, когда будем уверены в своем преимуществе. — Да когда ж это преимущество еще будет, — вдруг выкрикнул один из собравшихся, — Дойдут еретики всем скопом до Праги, и что — там их ловить? Их целая армия, вот тогда — точно конец. — Вот именно, — поддакнул второй, — дадим уйти им сейчас — считай, уже проиграли. Злость тихо закипала в жилах у Индро: себя не жалеют — да черт с ними, но каждому вверено командовать целым отрядом: неужто людей не ценят совсем? Или так хотят выслужиться, показать себя удальцами? Так на трех метрах под землей оно им без надобности: что трусом помер, что храбрецом — все одно лежишь мертвый и с кишками наружу: смерть не фортуна — ко всем одинакова. Шум под тканью шатра набирал обороты: теперь каждый желал сказать свое слово — будто рядились, кто краше и доблестнее, верит чище, и ересь презирает поболе других. — Хватит, — ударил рукой по столу молчавший до сих пор Петр, — я вас всех выслушал, и принимаю решение. Большинство за, так что выдвигаемся на южный холм. На сборы даю десять минут. Начинайте, — завершил дискуссию он. Показалось ли Индро, что звуки в палатке изменили свой тон: с пылко-ревностного до притихшего и тревожного? "Что, не думали, что командир согласится?" — думал он, усмехаясь внутри: злорадство помогало немного перебить страх, — "На словах все в одиночку против целого войска горазды, а на деле что? Разбегутся?" — на последней мысли в груди зашевелилась тревога. Оставалось только надеяться, что честь бравых воинов не позволит им отречься от собственных слов теперь, когда все уже решено. Выйдя из шатра быстрым шагом за Яном вслед, Индро поспешил к их палатке: десять минут — слишком мало, чтоб подготовиться так, как того требовал случай, но за это время нужно успеть максимум из возможного.***
Разумеется, все пошло не по плану: южночешцы откуда-то, видимо, знали, что союзник уже на подходе, и после первой — наполовину успешной — атаки направились к западу для объединения сил. Потрепанный в первом бою авангард уже был не в состоянии участвовать в дальнейших атаках: хоть и заставили сдаться группу еретиков, цена за то была соответствующей: сильнейший отряд теперь нужно было задвинуть за спину и прикрывать теми силами, что остались. Соединившись, противник уже начал строить на западном холме укрепления: еще немного времени дать и выстроят крепость — кому удивительно, что гонец с предложением сдаться вернулся с отказом? Уж точно не Индро. — Отступать теперь поздно, собираем атаку на запад, — прогремел Петр в импровизированном военном шатре: из тканей — только попона на лошади, над головой — серое полотно неба, — Мне нужны командиры, что поведут за собой так, чтоб людей вдохновить: солдаты в смятении, им необходима поддержка. Пан Птачек, окажете честь? Склонив почтительно голову — быть может, для того, чтобы не видно было, как скрипнула челюсть, Ян отвечал: — Разумеется, к вашим услугам, — черт бы побрал его благородство! — Если позволите, пан, я присоединюсь, — двинув под собой лошадь на полшага вперед и стараясь изо всех сил, чтобы голос не прозвучал слишком грубо, добавил Индро: а что еще ему делать? — Индржих, — протянул с сомнением Петр, — признаюсь, я думал твоему отряду тыл прикрывать поручить… "Лучше б ты в другой момент и в другом месте думал," — сплюнул мысленно Индро, — "Ведь как говорили тебе, так все и пошло: спасибо, что нас хоть не окружили, но числом теперь превосходят в три раза. Наслушался бравых советников, тьфу!" Игнорируя многозначительный взгляд Яна, вслух, однако, ответил: — Пан, вы знаете, мне не впервой: и сражаться, и людей в бой вести — даю слово, я справлюсь, — он отвесил низкий, насколько позволяла лошадь, поклон. — Да будет так, — выдохнул — кажется, с облегчением — Петр, — к оружию, господа, и да благословит вас Господь. "А тебя пусть черт покарает," — злился Индро, но виду подать было нельзя. Потому он кивнул коротко и развернул коня обратно к отряду, не дав Яну возможности высказать все, что тот думает о его выходке. Подготовка была откровенно плохой: бригантина на самом Индро держалась на одном честном слове, надеть наручи он еще как-то сподобился, а вот поножи уже не успел — девять минут из отведенных им десяти он отдал Яну: помочь с застежками на нагруднике да наплечники закрепить, защитить все возможное хотя бы от прямого удара. И все же результатом Индро был недоволен: ключицы да шея оставались открыты для верхней атаки врага, да и панцирь был закреплен не так, как положено: подцепи враг мечом, доберется до плоти — и тогда… Что тогда, Индро изо всех сил старался не представлять: дурным сном навеянный образ по-прежнему был в голове слишком ярок. Хотелось схватить Яна за шкирку и просто сбежать — от очевидного риска, от ледяного дыхания смерти: будь проклята эта панская честь, от которой одни неприятности! Да вот только он знал, что для чертова благородного пана позор хуже смерти — и, стиснув зубы, Индро терпел и повторял в голове все защитные стойки, ожидая предвидеть удары и прикрывать своим телом в бою. Отряд откликнулся с легкостью на призыв своего командира: счастье, что Индро и вправду умел вести за собой — не бросался, сломя голову, в самое пекло — по крайней мере, когда отвечал за кого-то помимо себя; людей своих он берег и щадил, и солдаты платили ему той же монетой: прямой приказ ими чтился, как слово Господне — не сомневаться, не думать — а лишь исполнять. Двинулись в бой. Завидев начавшееся наступление, противник приветствовал два смелых отряда градом из стрел: на первом залпе потеряли восемь солдат. Оглядываясь через плечо, Индро бдил: Ян — не среди них. Новый залп подкосил семерых: и снова доспех, заботливо закрепленный на нем рукой Индро, выдержал: из наплечника торчала стрела, но Ян, казалось, ее даже не замечал: застряла в пластине. Утерев со лба холодный пот, Индро бросил взгляд вниз: сам вроде бы тоже в порядке — ни одна стрела не коснулась доспеха, а до каменных укреплений осталось всего шесть дюжин шагов. Можно даже считать, что первый этап наступления проходит успешно: но насчет дальнейшего плана Индро не строил иллюзий — штурм, даже временной хиленькой крепости — занятие не из легких, и все еще тысячу раз может пойти наперекосяк. Наконец добрались до укреплений — по счастью, без дальнейших потерь. Как оговорено было, разошлись в разные стороны: с двух флангов легче, особенно, если без стрел, а лишь с древковым. Сердце замерло: да, встретятся позже, сойдутся за стеной, уже в самом бою; но до тех пор пребывать в неведении: жив ли друг, или, быть может, уже сложил голову под вражеским натиском — было невыносимо. "Не думать, не думать, не думать," — приказал себе Индро, — "Так только сам раньше времени сгинешь. Сосредоточься — и быстрее увидитесь на той стороне." Врезавшись в гущу противника клином, отряд Индро сминал вражеские ряды: все же бойцы с правильной выучкой — не чета возомнившим о себе невесть что паломникам — хотя надо признать, что их рвению позавидовал бы сам Иисус. Сражались те яростно, забывая себя: бросались на меч, будто сами хотели вознестись поскорее на небо. Тем не менее, преимущество в силе и навыках всегда пасовало перед числом: эту истину Индро познал еще многие годы назад — будь ты закован от макушки до пят, и имей в запасе сотни приемов, выстоять одному против восьми разбойников с дубинами да в рубахах — задача совсем непростая: окружат, твари, и пока занимаешь троих булавой, еще пятеро обойдут с фланга и удары посыпятся, откуда не ждешь: одна злая собака никому не опасна, но, сбившись в стаю, они и волка сожрут. Так и сейчас: пока Индро рубил мечом одного, да метким ударом отпинывал другого солдата, сбоку подозрительно треснуло и бригантина — всего пять застежек — на нем разошлась. — Курва! — взревел он, одним движением развернувшись в правую сторону, и одним резким размахом прикончил того подлеца. Враг пал, держась за пронзенную шею, и ухмыляясь: знал, сучье семя, что план его удался, пусть и было это последним, что он видел в жизни. Теперь стальные пластины на теле скреплялись лишь слева и сверху: ремни справа были разодраны, и доспех раздражающе хлопал по спине и груди на каждом шагу. "Потрясающе," — думалось Индро, — "теперь не хватало, чтобы раздели всего, вплоть до нижних штанов." Мысленно перебрав в голове доспех, закрепленный на Яне, похолодел: что, если этой тактикой противник со всеми воюет — ведь вряд ли один такой одаренный сыскался. Бросившись в гущу битвы, глазами начал искать бацинет с приметным узором: где же он, где? Смотрел лишь по верхам: даже представить отказывался, что нужно искать под ногами. Спустя пять убитых противников: грудь, живот, шея, еще одна шея, лицо — взгляд наконец выхватил в металлическом месиве желанный рисунок: две скрещенные ветви. Живой — и сражается против троих: держится так, будто не устал вовсе — вот и вправду пример для солдат! Распределяет грамотно силу, не фокусируется лишь на одном: пока противник переводит дух от удара, он уже достал и второго, и третьего — последний, кстати, едва стоит на ногах: последний тычок пришелся в колено — ай да Ян! Только вот не заметил четвертого, что подбирается к нему со спины: подло, крадучись — явно не желал быть увиденным — в руке держит кинжал и целится — в шею? Ну нет уж, не когда Индро рядом. Бросившись на подмогу, Индро одним ударом сносит голову с плеч удальцу: кинжал —четыре пальца обнимают его рукоять — выпадает из кулака и падает наземь одновременно с последним противником Яна. Обернувшись на хрип позади, друг на миг замирает: под бацинетом улыбки не видно, но Индро знает, что она прячется там, за прочным металлом — и этого более чем достаточно. Короткий кивок, «спасибо» на языке меча и доспеха, и Ян бросается за спину Индро — развернувшись, он видит, как падает ниц некто, державший над его головой булаву. Снова в бой: один, другой, третий — Индро уже не считал, сколько крови за сегодня впитал его меч — снова над Яном нависает противник — и времени отразить этот удар уже нет: Ян занят вторым, рука Индро бессильно повисла после трехсотого за битву размаха. Есть один только выход — и, бросившись прямо на тело друга, между ним и противником, Индро роняет его на мокрую землю, вместе с тем чувствуя, как правый бок пронзает острый удар. Сразу же откатившись — ведь раздавит иначе — Индро бросает быстрый взгляд на мир над собой — противники кажутся так вековыми деревьями — и, оперевшись о землю ладонью, поднимается снова: кажется, лишь на пол-локтя — бок взрывается болью и рука подкашивается, бросая тело обратно на землю. Из-под тумана, застившего внезапно глаза — по земле стелется, что ли? — Индро видит, как Ян, поднявшись с куда меньшим усилием, добивает противников: с яростью, что раньше казалось, ведома лишь ему одному. На последнем его тело дергается странно вбок — отчего, Индро не понял — и, пронзив шею врага, друг устало опускает меч вниз. За спиной его шла по-прежнему битва: шагах в пятидесяти от них остатки обоих отрядов сражались не на жизнь, а на смерть — хоть бы хватило ума отступить, увидев своего командира, лежащего на мокрой земле! Ян замахал руками в их сторону, привлекая внимание и рубанул ладонью вперед — отступайте, мол, здесь ловить уже нечего. Хоть бы послушали, хоть бы спаслись. Сам Ян упал перед ним на колени: накрыв рукой в укрепленной металлом перчатке рану и придавив посильнее, побелевшими от напряжения губами он бормотал: — Индро, нет! Только держись, умоляю: сейчас оттащу тебя в безопасность… — а у самого на груди расцветает кровавым маком пятно: как сам не видит? — Ян… — хрипло выдыхает из последних сил Индро, — это конец в любом случае; займись лучше собой, — и, подняв руку — ничего себе, сколько на это нужно усилий! — пальцем указывает ему в грудь. Кажется, друг его и не слышит: смотрит мимо руки, куда-то в живот — глаза переполнены ужасом, что, похоже, готов из них вылиться: в уголках глаз собирается влага и течет к переносице. — Ян, смотри же… — каждое слово дается с трудом: перед глазами темнеет и мир будто плавится, — у тебя здесь, — снова рука упирается в чужую грудь, уже умоляющим жестом. — Да что — здесь?! Царапина, — наконец Ян бросает быстрый взгляд вниз, — У тебя перед глазами плывет? — не дождавшись ответа, сам себе быстро кивает, — ну вот видишь, не страшно. Индро, прошу, помолчи, дыши ровно, я сейчас… — взгляд Яна бегает быстро, будто бы в лихорадке: от лица Индро к его животу, куда-то вдаль и поверх его тела, избегая смотреть прямо в глаза. Рука вцепилась в чужое предплечье, обессиленно опустившись с груди. — Ян, посмотри на меня, — будто нехотя, будто с усилием оторвавшись от важного дела, друг наконец встречается взглядом с его, — ты точно… в порядке? — ему важно знать ответ на самый главный вопрос: пропади пропадом все остальное! — Да, Индро, я тебе жизнью обязан. В который уж раз, — Ян улыбается, одними губами: глаза насторожены, кожа бледна. И все же, похоже, тело его действует отдельно от разума: щеки Индро касается ледяная ладонь — кажется, скользкая и пахнет металлом, но приятней ее ничего нет на свете. Индро облегченно выдыхает и прикрывает глаза: слава Богу, он справился! Все-таки уберег, защитил. Значит, все было не зря, не напрасно: Ян будет жить, а ценой тому — да просите любую! Индро все готов был отдать. Краткий миг облегчения на мгновение даже унимает адскую боль в животе: будто все внутри скрутили раскаленным крюком. Впрочем, может быть, так и было — поднять голову и проверить у него уже совершенно не было сил. Однако хватает возвышенных чувств ненадолго — боль возвращается вскоре и будто стократно: кажется, не прошло даже минуты. К горлу подкатывает тошнота: очень хочется отключиться, впасть в небытие, но бренная плоть не позволяет забыться, сгорая в агонии. — Ян? — зовет он, не видя, но чувствуя присутствие друга. — Я здесь, милый Индро, — ответ слишком тихий: на фоне грохота и лязга доспехов, практически неразличимый для слуха: Индро слышит его еле-еле — больше чувствует кожей. — Ты ведь знаешь, что дальше, ты… сам все видишь. Часы, даже не дни — но в адских мучениях. Прошу тебя… как ты учил: coup de grâce, и дело с концом, — как можно четче, задерживая дыхание и торопясь, выговаривает он: нужно успеть донести свою мысль, пока тьма не поглотила его с головой. — Индро, нет… — выдыхает протяжно Ян, будто такое не могло даже прийти ему в голову, — ты не можешь меня об этом просить! Что угодно, только не это. Болезненная усмешка искривила губы Индро: — А говорил, ради меня на любой подвиг пойдешь. Врал, видно, пан Птачек? — Индро, я… — Я почел бы за честь пасть от твоей руки, мой пан, — тихо выдохнул Индро, — Не откажи своему… Ланселоту… в последней просьбе, — дыхание прерывалось, боль перешла все мыслимые и немыслимые границы. Судя по навалившейся на грудь тяжести и обжигающему дыханию где-то на шее, Ян склонился ближе к нему. Вопреки ожиданиям, это не усилило боли: чужое дыхание ласкало теплыми волнами моря, что он так и не видел, но о котором часто читал ему Ян: вдох — кожи касается летний прохладный бриз; выдох — горячий эфир благословляет горящую плоть. — Я люблю тебя, Индро. И всегда буду, даже в посмертии, — прозвучал прямо над ухом самый прекрасный на земле голос. — Встретимся там, — отвечал ему Индро, — Надеюсь… лишь через сотню лет. Щеку огладила снова ладонь и легла вдоль лица жестким ребром — почти невесомо. В тот же самый момент своих губ коснулись чужие: сухие и жесткие, но все так же до боли знакомые — до морщинки, до трещинки. Все те слова, что Индро был уже неспособен расслышать, проникали в него вместе с поцелуем: «Я здесь», «Я с тобой до конца», «Только ради тебя». — Ради тебя, — тихо повторил Птачек последнюю фразу, и теплое прикосновение с сожалением покинуло тело. В последний раз приподняв будто свинцом налитые веки, Индро запечатлел в памяти прекраснейший образ: славный рыцарь — на груди красный мак: снова эта эмблема! — стоит над его телом: в руках — длинный меч, и руки эти немилосердно дрожат: хотя, может, это самого Индро бьет в лихорадке? Рассмотреть рыцаря ближе не казалось возможным: перед глазами все плыло, и, если Ян и пытался ему что-то беззвучно сказать или подать какой-нибудь знак, тот остался без внимания Индро. Занеся над его сердцем меч, он странно всхлипнул: послышалось что-то вроде «люблю». — Я тоже люблю тебя, Ян, — был последний звук, что вырвался из груди Индро прежде, чем на нее опустился острый клинок: яркая вспышка пронзающей боли, и очертания мира померкли, погрузившись в непроглядную мглу.***
Вонзив меч в сердце любимого друга, Ян упал на колени. Казалось, что вместо лежащего на земле тела насквозь была проткнута его собственная душа. Неспособный вдохнуть, Ян лишь бессмысленно открывал рот, подобно выброшенной на берег рыбе, и все пытался сглотнуть ставший поперек горла болезненный ком. Его Индро лежал на влажной от росы и собственной крови земле, испустив свой последний вздох. Глаза его были открыты, но в них больше не было света, не было жизни; на губах застыло последнее чувство, которое он хотел с ним разделить. Лицо его было спокойно, смиренно: отправляясь в небытие, он верил, что все сделал правильно. Огладив в последний раз ладонью любимое лицо, тем же жестом Ян закрыл глаза друга: — Спи спокойно, — произнес его шепот, — Kyrie eleison, помилуй Господь твою душу: лучшую, что я знал. Поднявшись с колен, пошатнулся: мир перед глазами покачивался и вмиг опустел — потерял цвет и краски. Битва еще продолжалась: будто бы где-то вдали и как в пьесе — на театральных подмостках актеры отыгрывают никому боле не интересный сюжет. Кого-то пронзили мечом: Ян смотрел, как тело медленно осело на землю и издало прощальный хрип; кто-то со смазанным боевым кличем бежал на противника с молотом. Земля впитывала кровь с той же охотой, что и росу: удивительным образом этот источник влаги приносил даже больше пользы всему, что было живо вокруг. Представление, разыгравшееся перед глазами, прервала жгучая боль под левой лопаткой: какой-то далекий лучник, не смея приблизиться, решил окончить его страдания так? Странно: панцирь на месте, да и пятно, на которое Индро указывал, было от крови врага, не его. Вот укол в шею, да через ключицу, был настоящим — все же задело, пока добивал последнего неприятеля — но тот был справа, ведь не может от него так болеть в спине да в середине груди? Два нетвердых шага — и ноги его подвели: все равно до своих уже не доберется — надо передохнуть, может быть — мысль убаюкивала, покачивая опустевший перед глазами мир — провести подле друга еще пару недолгих мгновений, а потом… Потом сдаться в плен? Или добить войско из нескольких тысяч совсем в одиночку? Сейчас, только позаимствует у Индро чуточку храбрости, и вперед. Присев рядом с телом, понял, что этого недостаточно: боль все не унималась, и хотелось прилечь. "Пару минут," — думал он, — "лягу рядом, как раньше: будто утром, пока еще не поют петухи." Взяв еще теплую руку друга в свою и повернувшись к нему лицом — тот лежит мирно, будто бы спит; и, если дышать самому в полную силу, можно подумать, что и его грудь вздымается — Ян тепло улыбнулся: из онемевшей левой руки, что сжимала ладонь милого Индро, боль отступила. — Я побуду с тобой, еще пару минут, — прошептал ему Ян и закрыл навеки глаза.
