твоя последняя исповедь.

Двери церкви приняли их в зловещем, липком холоде, словно место, давно забытое Богом. Ковыляя по потрескавшемуся асфальту, шатен с трудом добрался до укрытия — спасительной церкви. Солнечные зайчики, вырвавшиеся из цветных витражей, казались злыми, жгущими кожу до ожогов, до жаркого пепла. Его лицо — мертвенно-синее, иссечённое линиями боли — больше напоминало восковую маску, чем живого человека. Очки, давно перекосившиеся от падений, бессильно держались на носу, почти падая. Всё плыло перед глазами. Мир рассыпался в детских мазках акварельной краски — силуэт обеспокоенного напарника двоился, троился, таял, как масло. В ушах стоял гул, будто церковные колокола отбивали не к вечерне, а к последнему исходу. Ноги подкашивались, стали ватными — точно он был не человеком, а набитым опилками медвежонком, забытым в углу старого, пыльного чердака. И в этот момент Джон понял — всё. Это то самое. То самое предсказание. Слова Мистера Болтона, дяди Линча, произнесённые два года назад сухим, безжалостным голосом, в том чёртовом подвале. Он всё это время жил с этим знанием — что конец придёт неотвратимо. Что он не уйдёт мирно, как хотелось бы. Он хотел домой. Сейчас — как никогда. Хотел пройти по знакомому скрипучему коридору, увидеть ворчливого старика Дейла в его вечных лохмотьях, с давно въевшимся запахом перегара. Обнять Лукаса крепко-крепко, до хруста, чтобы пообещать ему, что всё будет хорошо, даже если это ложь. Хотел увидеть Лили — его солнечную Лапушку, его музу — и снова услышать её голос. Хотел, чёрт возьми, съесть эти несчастные острые крылышки, макнуть их в соус и вытереть губы рукавом — так, как делал это всегда. Так небрежно и лениво Он опёрся на пыльную стойку, с трудом переводя дыхание — рёбра будто сжимала стальная петля. С каждым вдохом в лёгкие будто вонзались осколки стекла. Он пытался быть сильным — для Линча, для родных, для себя, — но голос сорвался, стал хрупким, будто его горло обмотали ледяной проволокой. Слёзы жгли глаза, собираясь в уголках, но так и не скатились по его мертвенно-серым щекам. Он не имел права плакать. Не сейчас. Не тут. Он что-то почувствовал. Чувствовал каждой клеткой — словно чья-то чужая воля медленно, изощрённо завладевала его ослабшим телом. Что-то дрожало под кожей, шевелилось в костях. Он сорвал с лица очки — стекло запотело от тревоги. Его глаза метались, беспокойно следя за блеклыми бликами витражей, что ложились на пол. Их было так много, и они были такие красивые — словно осколки былой радости. Но затем — тьма. Сначала капля. Потом — беспощадная волна. Его зрачки дрогнули и наполнились кроваво-алым светом, будто в них разожгли адский костёр. — Я… хочу есть… — сорвалось с его губ. Голос был чужим. Шёпот, не принадлежащий человеку. — Что?.. — едва слышно переспросил Егор, отступая назад, глаза расширены от ужаса. — Я ХОЧУ ЕСТЬ, МАТЬ ТВОЮ! — вырвалось из глотки шатена рыком — звериным, нечеловеческим. Его глаза сверкнули ярко-красным, и в один миг в нём не осталось ни писателя, ни Джона, ни страха. Только голод. Неутолимый. Звериный. Бешеный. Он бросился вперёд. Слишком быстро. Неожиданно. Егор закричал, сорвав голос, и рухнул спиной на холодный каменный пол. Руки отчаянно царапали плитку в попытке оттолкнуться. Сердце сжалось от паники. Тишина. Конец.