Сладострасные: Приключения Супер-Попки и Альфа-Героя

Воздух в логове был густым, как патока, и сладковато-пряным от аромата дорогого табака, ладана и чего-то ещё — тёплого, металлического, что щекотало ноздри и заставляло сердце биться чаще. Велиал, его форма сегодня напоминала клубящийся дым от только что потушенной свечи, вился вокруг Грэварса и Нандинии. Он тянулся к ним, как хищное растение. Велиал прошипел, и его голос был похож на шелест шёлка по влажной коже — Ваши куклы… ваши герои… они танцуют прямо у вас под носом. Твой усатый сынок, весь в поту и праведном гневе… и этот синегривый ублюдочек, чья плоть так и молит, чтобы её прижали к стене и взяли силой… Они и есть твои заклятые враги. Грэварс, облачённый в тёмный шёлковый халат, застыл с бокалом коньяку в руке. Пальцы его сжались так, что хрустнуло хрустальное стекло. По его лицу, обычно непроницаемому, пробежала волна — сначала шока, затем леденящей ярости, а после — странного, извращённого удовольствия. Он медленно выдохнул, и парок от его дыхания повис в холодном воздухе. Грэварс сказал, его голос низкий, почти ласковый — Мой Леонардо… Мой мальчик. Облачённый в латекс и воображающий себя спасителем. И этот… этот Мендес. Эта сочная, трепещущая ягодка. Супер-Попка. Какой восхитительный, божественный позор. Нандиния, полулежавшая на кожаной софе, издала тихий, влажный звук. Её пальцы скоТльзнули по собственному горлу, а глаза, уже тронутые даром Люцифера, сверкнули лиловым огнём. Нандиния прошептала, её губы растянулись в голодной ухмылке — О, братец мой… герой. А объект его тайных влажных снов его же ученик. Это даже лучше, чем я мечтала. Мы сломаем их… так… интимно. Мы войдём в самую щель между их.... душами. Грэварс повернулся к демону, его глаза сузились ,бс. Грэварс спросил — Велиал. Ты не мог ошибиться? Велиал засмеялся, и его смех был похож на лопнувшие пузыри в болоте — Я видел их насквозь, когда они дрожали от страха. Я чувствовал вкус их энергии, когда они бежали от нашего огня. Это они. Прими же этот дар, хозяин. Грэварс медленно кивнул, и на его губах расцвела ледяная, безрадостная улыбка. Грэварс провозгласил — Отлично. Тогда мы начинаем совсем другую игру. Нежную. Болезненную. Комната Жопастой была похожа на логово антиквара, сошедшего с ума от страсти. Повсюду горели свечи, их свет отражался в хрустальных шарах и позолоченных канделябрах. Воздух был густ от запаха ладана, сушёных трав и чего-то животного, мускусного. Алекс сидел на низком пуфе, обитом бархатом, и чувствовал, как кружится голова. Его розовые джинсы вдруг казались ему костюмом дурачка. Жопастая, её тело колыхалось под струящимися тканями, как спелый плод, приблизилась к нему. Она взяла его лицо в свои тёплые ладони. Жопастая сказала, её голос был густым, как мёд — Дитя моё, сейчас я расскажу тебе, откуда взялись архангелы на земле, и расскажу что наша война была за трон Эрофидии... Архангелы и демоны… это просто две ипостаси одной великой Силы. А Эрофидия… это место, где эта Сила страсти пульсирует, как член, поэтому. И ты… ты не просто избранный. Ты — принц. Последний отпрыск королевской линии. Потерянная жемчужина, которую я хранила все эти долгие годы. Алекс уставился на свои руки, на тонкие пальцы, которые только что держали кружку с чаем. Они вдруг показались ему чужими. Алекс прошептал, голос его дрожал — Я… принц? Но мой отец… Рикардо… он же… Жопастая мягко, но властно перебила его — Твой отец, Рикардо, храбрый страж, верный мужчина который был лучшим рыцарем, он спрятал тебя от когтей врагов. Он вырастил тебя в тесной.. любви и телесной радости, он потерял память как только вы бегствовали. А кровь, что течёт в твоих жилах… она королевская. Божественная. И теперь, когда Велиал почуял её запах… о, дитя, опасность стала в сто раз острее. Он захочет не просто убить тебя. Он захочет осквернить саму твою суть. Он хочет трахнуть тебя... И если он получит все Эросманы, он узнает что ты оказывается на самом деле конечно же да потерянная принцесса Эрофидии... Эрик Хуй де Пиздэ шёл, и каждая клетка его тела горела. Образ Алекса — его сводного брата — преследовал его: синие волосы, запах его кожи, тот взгляд исподлобья… Впереди, в толпе, мелькнул силуэт. Тот же цвет волос, та же походка. Разум помутнел. Эрик рванул вперёд, сильной рукой затянул парня в грязный, тёмный переулок, пахнущий мочой и разлагающейся пищей. Это было грубо, быстро, животно. Парень хрипел и плакал, но Эрик почти не слышал его. После, когда страсть улеглась, оставив после себя липкую пустоту, наступило холодное, ясное осознание. Свидетель. Он не мог оставить свидетеля. Чтобы сохранить свою тайну, чтобы его грязная страсть не выплеснулась наружу… его пальцы сжали горло парня. Тот затрепыхался, как рыба, и затих. Эрик вышел из переулка, поправляя дорогую рубашку, с ледяной пустотой внутри и тёмным пятном на брюках. Алекс, оглушённый откровениями Жопастой, шёл по территории колледжа, не видя ничего вокруг. Его мир сузился до внутреннего хаоса. Внезапно из-за угла на него набросилась тень. Эрик. Его глаза были дикими, полными невысказанной муки и голода. Эрик схватил его за плечи, его дыхание было горячим и прерывистым — Алекс! Я… я должен был… ты должен быть моим! Только моим! Запах крови и чего-то чужого, отталкивающего ударил Алексу в нос. Он попытался вырваться, но хватка Эрика была железной. И вдруг Эрика отшвырнуло в сторону с такой силой, что он врезался в стену. Леонардо Вальдес встал между ними, как скала. Его усатое лицо было искажено чистейшей, животной яростью. Глаза горели. Он был без пиджака, рубашка закатана до локтей, обнажая напряжённые, покрытые тёмными волосами предплечья. Леонардо рявкнул, его бас пророкотал, заставляя вибрировать стёкла в окнах — Притронешься к нему ещё раз то я конечно же сломаю тебе руки, ублюдок! Прибыла полиция, сирены разрезали воздух. Но Эрик, ловкий и быстрый, как испуганный зверь, отскочил, метнул в Леонардо полный ненависти взгляд и скрылся в лабиринте улочек. В стерильной белизне больничной палаты пахло антисептиком и страхом. Врач обрабатывал царапины на руке Алекса — те самые, что оставили пальцы Эрика. Леонардо не отходил от койки ни на шаг. Его огромная ладонь лежала на простыне рядом с рукой Алекса, почти касаясь её. Дверь открылась без стука. Вошел Грэварс. Безупречный в своём тёмном костюме. Холодный, как скальпель. Его взгляд скользнул по Леонардо, по Алексу, и в нём не было ни капли отцовской теплоты. Грэварс сказал, его слова были отточены, как лезвие — Леонардо. Самолёт в Москву. Завтра. Восемь утра. Это не обсуждению не подлежит. Леонардо поднялся во весь свой рост, его тень накрыла Алекса. — В какую это такую Москву отец? С чего это вообще в друг? Грэварс аос — Хватит! Леонардо ответил, и в его голосе звенела сталь — Нет. Я никуда не уеду. Грэварс сделал шаг вперёд. Его глаза сузились. Грэварс прошипел, тихо, но так, что каждое слово впивалось в кожу — Ты уедешь. Или последствия будут самыми ужасными. Для тебя. И для всех, кого ты так… трогательно защищаешь. Его взгляд, тяжёлый и многозначительный, скользнул по Алексу. Он развернулся и вышел, громко, с финальным аккордом, хлопнув дверью. Леонардо тяжело опустился на стул рядом с койкой. Он провёл рукой по лицу, и вдруг он выглядел не профессором, не альфачом, а просто уставшим, загнанным в угол мужчиной. Леонардо сказал, глядя в пол — Он… он стал чужим. Жестоким. Я не понимаю, что с ним происходит. Алекс приподнялся на локте. Его собственный страх и смятение вдруг отступили перед лицом чужой боли. Алекс сказал тихо — Я понимаю тебя… понтмаю твою боль Леонардо, ПОНИМАЮ ТВОЮ БОЛЬ! И он говорил. Не обо всём, конечно. Не о Жопастой, не о королевской крови. Он говорил о грузе ожиданий, о страхе не оправдать надежды, о том, как тяжело носить маску, когда под ней живёт кто-то совсем другой. Леонардо слушал, не перебивая. Потом заговорил он. О давлении со стороны отца, о долге, о том, что значит быть сильным, когда внутри всё разрывается на части. Его большая, тёплая рука накрыла руку Алекса — не как учительская, а как рука равного. Как рука друга. Алекс чувствовал, как дрожит его собственная кожа под этим прикосновением. Глаза его слипались от усталости и эмоциональной истощённости. Леонардо, не отпуская его руки, начал медленно, ритмично гладить его пальцы своими большими, тёплыми пальцами. Это было убаюкивающе. Утешительно. Невероятно интимно. Алекс почувствовал, как напряжение покидает его тело, и погрузился в глубокий, исцеляющий сон. Леонардо сидел ещё долго, не отпуская руку спящего Алекса. Он смотрел на его лицо, разгладившееся во сне, на синие пряди волос на подушке, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Его собственное лицо выражало целую бурю эмоций нежность боль, ярость, растерянность и твёрдую, как алмаз, решимость. Он не мог его оставить. Не сейчас. Не после всего, что произошло. Он аккуратно, словно драгоценность, положил руку Алекса на одеяло, поправил покрывало и бесшумно вышел из палаты. В дверном проёме он обернулся и бросил на спящего юношу последний, многословный взгляд. Взгляд, полный обещаний и тоски. В тени, за больничным окном, колыхался сгусток тьмы. Велиал наблюдал. Его безликая форма искривилась в подобии ухмылки. Семена раздора были посеяны в самую плодородную почву. Теперь оставалось лишь ждать, пока они прорастут ядовитыми цветами.