Сладострасные: Приключения Супер-Попки и Альфа-Героя

Алекс открыл глаза. Потолок был знакомым. Высокий, сводчатый, с золотыми узорами, которые переливались в утреннем свете. Замок Эрофидии. Его комната. Он был дома. Он медленно сел на кровати, ощупал себя. Руки целы, ноги целы, попка болит, но это уже привычно. Рядом на подушке лежал Рафаил, свернувшийся калачиком и тихо посапывающий. Алекс улыбнулся. Он живой. Все живы. Всё закончилось. Алекс: Рафаил, просыпайся. Мы дома. Рафаил приоткрыл один глаз, розовый, сонный. Рафаил: Алекс... мы... мы справились? Алекс: Справились. Тёмный-Иисус победен. Черный Дар на месте. Все живы. Рафаил: Все? Алекс: Все. Рафаил вылетел из-под подушки, закружился по комнате, оставляя за собой розовый шлейф. Рафаил: Мы справились! Мы справились, блядь! Алекс, ты гений! Ты просто гений! Алекс засмеялся, встал с кровати, подошел к зеркалу. Из зеркала на него смотрел парень в мятой футболке, с растрепанными синими волосами, в трусах, которые давно пора менять. Но глаза горели. Горели так, как не горели никогда. Алекс: Мне нужно в Мехико. Рафаил: К Леонардо? Алекс: К Леонардо. Он натянул свои розовые штаны, белую футболку, сунул ноги в кроссовки. Рафаил юркнул в карман. Алекс подошел к порталу, который все еще мерцал в углу комнаты, и шагнул в него. Мехико встретил его солнцем. Настоящим, горячим, мексиканским солнцем, которое заливало улицы золотым светом. Алекс вышел из портала на площади перед колледжем Пассион, и первое, что он увидел, был Леонардо. Леонардо стоял у фонтана, в своей белой рубашке с закатанными рукавами, под которой виднелась черная футболка. Его усы были идеально ухожены, темные волосы блестели на солнце, а в руках он держал маленькую коробочку, обтянутую розовой тканью. Они посмотрели друг на друга. И побежали. Алекс влетел в объятия Леонардо, и тот подхватил его, закружил, прижал к себе так сильно, что затрещали кости. Они смеялись, плакали, целовались, прямо посреди площади, под взглядами студентов, которые свистели и хлопали. Алекс: Лео... Лео, я думал, я тебя потерял. Я думал, ты превратился навсегда. Леонардо: Я держался. Я держался ради тебя. Ради нас. Алекс: Я люблю тебя. Я так тебя люблю. Леонардо: Я тоже. С первого дня, как увидел тебя в этом коридоре. В этих розовых штанах. Алекс покраснел. Леонардо опустился на одно колено. Прямо на брусчатку, не обращая внимания на грязь, на студентов, на солнце, которое пекло макушку. Он открыл коробочку. Там было кольцо. Простое, золотое, с маленьким розовым камнем, который светился изнутри. Леонардо: Алекс Мендес. Принц Эрофидии. Супер-Попка. Моя любовь. Моя жизнь. Ты согласишься стать моим омежкой? Алекс упал на колени рядом с ним, схватил его лицо в ладони, поцеловал в губы, в усы, в щеки, в лоб. Алекс: Да. Да, да, да, тысячу раз да! Он надел кольцо на палец, и оно засияло. Засияло так, что вся площадь наполнилась розовым светом. Студенты аплодировали, кто-то кричал "Горько!", кто-то плакал. А они стояли на коленях посреди площади и целовались, как будто завтра не наступит никогда. Подготовка к свадьбе началась сразу. Вся команда Сладострастных собралась в тайной комнате за аудиторией 313, и там творился такой пиздец, что даже стены дрожали. Лупита сидела с блокнотом и записывала всё, что нужно купить. Лупита: Цветы? Розовые. Еда? Тако, но красивые. Музыка? Нужен диджей. Платья? Ну, костюмы. Хавьер, который уже отошел от своего превращения и снова стал молчаливым и уютным, сидел в углу и гладил фарфоровую кошечку. Хавьер: Я сделаю тако. Лучшие в мире. Для Алекса и Лео. Рикардо, обнимал всех подряд и плакал от счастья. Рикардо: Я так рад! Так рад! Мы все живы! Все! Риго, в своих вечных стрингах, прыгал по комнате, размахивая руками. Риго: Я сделаю порталы! Огромные порталы! Чтобы все могли прийти! Даже из других вселенных! Карлос, который уже отключился от всех проводов и снова стал просто лохматым гением, кивал и что-то чертил на салфетке. Карлос: Я сделаю световое шоу. С лазерами. С членами. С попками. Будет красиво. А Боб и Дэвид сидели в углу, на том самом диванчике, где все начиналось. Дэвид, огромный, рыжий, волосатый, обнимал маленького Боба, который прижимался к его груди и мурлыкал. Дэвид: Боб, я хочу тебя кое-что спросить. Боб: М? Дэвид встал на одно колено. Прямо на полу, среди разбросанных бумажек и пустых стаканчиков. Боб замер. Его глаза расширились. Дэвид: Боб. Ты самый ленивый, самый неловкий, самый странный человек, которого я встречал. И я люблю тебя за это. Ты согласишься стать моим мужем? Боб упал на него сверху, обхватил руками его шею, зарыдал. Боб: Да! Да! Да! Дэвид надел ему на палец кольцо — массивное, серебряное, с выгравированным медведем. Все зааплодировали, засвистели. Рикардо плакал громче всех. Боб прижался к уху Дэвида и прошептал так, чтобы никто не слышал. Боб: Я должен тебе кое-что сказать. Секрет. Дэвид: Какой секрет? Боб прошептал еще тише. Глаза Дэвида расширились. А потом он заорал на всю комнату. Дэвид: ЧТО?! Боб зажал ему рот рукой. Боб: Тише! Тише, я сказал! Я хочу пока это никому не говорить. Потом. На свадьбе. Ладно? Дэвид, красный, счастливый, дрожащий, кивнул. Алекс, который стоял рядом, навострил уши. Алекс: Что? Что он сказал? Какой секрет? Боб: Не скажу. Потом. Алекс: Ну Боб! Ну пожалуйста! Боб: Сказал же — потом. На свадьбе. Все узнаете. Алекс надулся, но спорить не стал. Он был слишком счастлив, чтобы спорить. Дни до свадьбы летели быстро. Все были заняты. Лупита организовывала цветы. Хавьер жарил тако. Рикардо украшал зал. Гейл рассылал приглашения. Риго настраивал порталы. Карлос монтировал лазеры. Алекс и Леонардо ходили по городу, держась за руки, и не могли надышаться друг другом. Они заходили в кафе, ели мороженое, целовались на каждом углу. Леонардо купил Алексу новую розовую футболку с надписью "МОЙ МУЖ — АЛЬФА-ГЕРОЙ". Алекс купил Леонардо новую белую рубашку и сам закатал ему рукава, оголяя волосатые предплечья. Алекс: Ты самый красивый. Леонардо: Это ты самый красивый. С этими синими волосами. С этой попкой. Алекс: Лео! Не при людях! Леонардо: А при людях можно? Алекс: При людях — только держаться за руки. Леонардо: А за попку? Алекс: Лео! Они смеялись, и весь Мехико смеялся вместе с ними. Потому что после всего, что было, после всей тьмы, после всей крови и спермы, наступил свет. И все чувствовали, что это конец. Настоящий конец. Счастливый. В один из дней, когда Алекс и Леонардо примеряли костюмы в маленькой лавке в центре, дверь открылась, и на пороге появилась Гульнара. Она была не в своем обычном белом костюме. На ней было простое синее платье, волосы распущены, лицо без макияжа. Она выглядела... человеком. Все замерли. Алекс повернулся к ней. Гульнара сделала шаг вперед, потом еще один. Она подошла к Алексу, остановилась, посмотрела ему в глаза. И обняла. Гульнара: Алекс... прости меня. За всё. За указы. За издевательства. За то, что хотела вас разлучить. За то, что была стервой. Прости. Алекс обнял ее в ответ. Он чувствовал, как она дрожит. Алекс: Гульнара... я давно тебя простил. Мы все простили. Гульнара отстранилась, вытерла глаза. Гульнара: Я была такой дурой. Я думала, что власть — это всё. А это... это ничего. Любовь — это всё. А я её... я её никогда не знала. Леонардо подошел, положил руку ей на плечо. Леонардо: Ты её узнаешь. Обязательно. Гульнара кивнула, улыбнулась сквозь слезы. Она была почти счастлива. Почти. Свадебный день наступил быстро. Слишком быстро. Солнце встало над Мехико розовое, как никогда. Весь город был украшен цветами, гирляндами, порталами, которые Риго настроил так, что они переливались всеми цветами радуги. Зал для церемонии был огромным — его поставили прямо на площади перед колледжем, и туда могли войти все желающие. А желающих было много. Весь Мехико пришел посмотреть на свадьбу героев. Алекс стоял перед алтарем в своем белом костюме. Белые брюки, белый пиджак с розовой подкладкой, белые кроссовки. Синие волосы распущены, на шее — простая золотая цепочка. Он дрожал. Рафаил сидел у него на плече и поправлял невидимые складки. Рафаил: Не дрейфь, Алекс. Это твой день. Алекс: А вдруг он передумает? Рафаил: Передумает? Он в тебя по уши влюблен с первого курса. Да он твои розовые штаны до сих пор хранит. Алекс покраснел. И тут заиграла музыка. Все обернулись. Леонардо шел по проходу. На нем был черный костюм, идеально сидящий на его мощной фигуре. Белая рубашка расстегнута на две пуговицы, открывая волосатую грудь. Усы ухожены, глаза блестят. В руках он держал букет розовых роз. Рядом с ним шла его маленькую Кристина. Алекс заплакал. Еще до того, как Леонардо дошел до алтаря. Леонардо встал напротив него, взял его руки в свои. Леонардо: Не плачь. А то я сейчас тоже начну. Алекс: Я не могу. Я так счастлив. Судья, который проводил церемонию, был старым толстым мексиканцем с огромными усами. Он улыбнулся и начал говорить. Судья: Дорогие друзья! Мы собрались здесь сегодня, чтобы засвидетельствовать союз двух сердец. Алекса Мендеса и Леонардо Вальдеса. Они прошли через ад. Буквально. И вот они здесь, перед нами, чтобы сказать друг другу главные слова. Алекс посмотрел на Леонардо. Леонардо посмотрел на Алекса. Алекс: Леонардо. Я помню первый день, когда увидел тебя. Ты вошел в аудиторию, и у меня подкосились ноги. Я думал, что никогда не смогу даже подойти к тебе. А теперь я стою здесь, и ты — мой муж. Я люблю тебя. За твои усы. За твои руки. За твоё сердце. За то, что ты никогда не сдавался. За то, что ты спас меня. Снова и снова. Леонардо вытер слезу, сглотнул. Леонардо: Алекс. Я помню, как ты впервые ответил на моем уроке. Ты читал стих, и у тебя дрожал голос. Я влюбился в тебя в ту секунду. Я не знал, кто ты. Я не знал, что ты герой. Я знал только, что ты самый красивый, самый нежный, самый... мой. Я обещаю любить тебя всегда. Даже когда ты будешь ныть. Даже когда ты будешь красить волосы в другой цвет. Даже когда мы состаримся. Алекс: Лео! Леонардо: Что? Это важно. Все засмеялись. Судья кивнул. Судья: Объявляю вас Мужем, и омегой. Можете поцеловаться. Они поцеловались. Долго. Страстно. Прямо перед всем Мехико. Прямо перед порталами, через которые смотрела Эрофидия. Прямо перед всеми, кто их любил. Гости аплодировали, кричали, свистели. Рикардо рыдал в три ручья. Лупита обнимала Хавьера и тоже плакала. Риго прыгал в стрингах. Карлос запустил лазеры, и небо взорвалось розовыми сердцами. А потом настала очередь Боба и Дэвида. Церемония была скромнее, но не менее трогательной. Дэвид в своем огромном костюме, который еле налез на его волосатое тело, стоял рядом с маленьким Бобом, который был в белом, как ангел. Судья: Боб и Дэвид. Вы готовы сказать друг другу слова? Дэвид кивнул. Боб покраснел. Боб: Дэвид. Ты самый большой, самый рыжий, самый волосатый мужик, которого я видел. И я сначала испугался. А потом... потом я понял, что ты мой. Что ты нужен мне. Что без тебя я никто. Я люблю тебя. И я хочу, чтобы все знали... Боб замолчал, взял микрофон. Все затихли. Алекс напрягся. Боб: Я хочу, чтобы все знали, что я беременен. Тишина. А потом взрыв. Такого ора не было даже когда Алекс победил Тёмного-Иисуса. Рикардо: ЧТО?! Лупита: Ой, мамочки! Хавьер выронил фарфоровую кошечку. Риго упал в обморок. Карлос закоротил лазеры. Алекс: Боб! Ты! Ты беременен?! Боб: Да! Я беременен! От Дэвида! У нас будет ребенок! Омежка и альфа, всё честно, без магии! Дэвид подхватил Боба на руки, закружил, заорал на всю площадь. Дэвид: Я буду папой! Я буду папой, блядь! Все бросились их обнимать. Леонардо схватил Алекса за талию, прижал к себе. Леонардо: Слышишь? У них будет ребенок. Алекс: Я слышу. Это... это чудесно. Леонардо: Может, и нам? Алекс: Лео! Не сейчас! Но он смеялся, и слезы текли по его щекам. Все были счастливы. Все, кроме одной. Гульнара стояла в стороне, улыбалась, хлопала в ладоши. Но в глазах у нее стояли слезы. Она смотрела на Боба, которого обнимали, целовали, поздравляли. На Боба, который нашел любовь. На Боба, который будет отцом. Она незаметно выскользнула из толпы, вышла на пустынную улицу, завернула в подворотню. И там, прислонившись к холодной стене, закрыла лицо руками и заплакала. Не тихо, не сдержанно — навзрыд, как ребенок. Гульнара: Я тоже хочу... я тоже хочу быть счастливой... а я... я одна... всегда одна... Дэвид... Дэвид должен был быть моим... Она сползла по стене, села на грязный асфальт, и рыдала, пока не кончились слезы. Потом встала, вытерла лицо, поправила платье. И пошла обратно. Улыбаться. Потому что сегодня праздник. И никто не должен знать, что у нее внутри разрывается сердце. Вечером, когда гости разошлись, Алекс и Леонардо стояли на балконе своей новой квартиры в Мехико. Город сиял огнями, порталы в небе мерцали, и всё было тихо. Наконец-то тихо. Алекс: Я не могу поверить. Мы женаты. Леонардо: Мы женаты. Алекс: Мы прошли через всё это. Через ад, через смерть, через тьму. И теперь мы здесь. Леонардо обнял его, поцеловал в макушку. Леонардо: И теперь мы здесь. Навсегда. Алекс прижался к нему, чувствуя тепло его тела, слушая, как бьется его сердце. И в этот момент он почувствовал, как мир закружился. Потолок поплыл, ноги стали ватными. Алекс: Лео... мне... мне плохо... Леонардо: Алекс? Что с тобой? Алекс упал. Леонардо подхватил его, но Алекс уже терял сознание. Его тело обмякло, глаза закрылись, и он провалился в темноту. Алекс открыл глаза. Он стоял на равнине. Она была пустынной, серой, без единого деревца. Ветер дул с такой силой, что его синие волосы развевались как флаг. Небо было черным, без звезд, без луны, без надежды. Вдали он увидел фигуры. Много фигур. Они стояли на коленях, связанные, со связанными руками и ногами. Над ними нависал силуэт. Огромный, темный, с крыльями, которые закрывали полнеба. Алекс понял, что это прошлое. Далекое прошлое. То самое, о котором говорил Рафаил. То, с чего всё начиналось. Он увидел, как Светлый-Иисус, прекрасный, как утро, с крыльями из чистого света, стоял напротив своего брата. Тёмного-Иисуса, который был так же прекрасен, но тьма уже пожирала его изнутри. Светлый-Иисус: Брат. Остановись. Мы можем править вместе. Свет и тьма. Это наш мир. Тёмный-Иисус: Твой мир. Ты забрал его у меня. Ты забрал моих детей. Мою расу. Мою Эрофидию. Светлый-Иисус: Я не забирал. Они сами выбрали. Они выбрали свет. Они выбрали меня. Тёмный-Иисус: Они испугались тьмы. Ты напугал их. Ты сказал им, что я — зло. А я — всего лишь ночь. Без ночи нет дня. Без тьмы нет света. Ты сделал меня монстром, брат. Светлый-Иисус: Ты сам сделал себя монстром. Ты вселил Велиала в невинных. Ты превращал их в чудовищ. Тёмный-Иисус: Я давал им свободу. Я давал им то, что они хотели. Они хотели похоти — я дал её. Они хотели власти — я дал её. А ты дал им страх. Ты дал им вину. Ты дал им стыд. Светлый-Иисус: Я дал им любовь. Настоящую. Тёмный-Иисус: Любовь? Твоя любовь — это клетка. Моя любовь — это свобода. Они схлестнулись. Свет и тьма. Братья бились так, что земля под ними трещала, небо разрывалось, звезды падали. Это длилось вечность. И в конце Светлый-Иисус победил. Светлый-Иисус: Прости меня, брат. Но ты должен уйти. Он поднял руку, и перед Тёмным-Иисусом открылась бездна. Черная, глубокая, бездонная. Тёмный-Иисус: Ты пожалеешь. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Светлый-Иисус: Я знаю. И каждый раз я буду ждать тебя. Потому что ты мой брат. И я люблю тебя. Тёмный-Иисус закричал. Его крик разорвал тишину, и он упал в бездну, унося с собой тьму, боль, ненависть. И любовь. Потому что даже в его сердце жила любовь к брату. Алекс стоял на равнине, смотрел на закрывающуюся бездну, и слезы текли по его лицу. Он понял. Понял всё. Тёмный-Иисус не был злом. Он был изгнанником. Он был братом, которого предали. Он был тьмой, которая хотела света. Алекс: Я... я понимаю. Теперь я понимаю. Тьма вокруг него начала рассеиваться, и он снова провалился в сон. Но этот сон был другим. Тёплым. Светлым. В нем он видел Леонардо, который держал его за руку, плакал, звал его. Леонардо: Алекс... вернись... пожалуйста... вернись... Алекс хотел ответить, но не мог. Он был слишком далеко. Слишком глубоко в прошлом. И он знал, что это еще не конец. Что есть еще что-то, что он должен увидеть. Что-то, что объяснит всё окончательно. Тьма снова сомкнулась над ним. Алекс открыл глаза. Потолок был белым. Лампы светили ярко, пахло лекарствами и стерилизацией. Он лежал на больничной койке, и вокруг него стояли все. Все, кого он любил. Леонардо сидел рядом, держал его за руку, его глаза были красными, усы дрожали. Рядом с ним стояла Кристина маленькая ведьма смотрела на Алекса своими старыми глазами, в которых теперь не было злобы — только печаль. Рикардо сидел на стуле у стены, его лицо было мокрым от слез. Лупита держала его за руку и тоже плакала. Хавьер стоял в углу, молчаливый, но его руки дрожали. Риго, в своих стрингах, прижимался к Карлосу, который обнимал его за плечи. Дэвид стоял рядом с Бобом, и Боб был белее мела. Его глаза были расширены, он сжимал руку Дэвида так сильно, что костяшки побелели. Рядом с ними стояла Гульнара. Она пришла первой, когда узнала. Она держалась в стороне, но её лицо было бледным, а губы сжаты в тонкую линию. Доктор вошёл в палату. Это был старый, усталый мужчина с седыми волосами и очками на кончике носа. Он держал в руках планшет и смотрел на Алекса с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Алекс: Что... что со мной? Почему я упал? Доктор посмотрел на Леонардо, потом на Алекса. Вздохнул. Доктор: Алекс, у меня для вас две новости. Хорошая и плохая. С какой начать? Леонардо: С хорошей. Пожалуйста, с хорошей. Доктор кивнул. Доктор: Хорошая новость: вы беременны. Примерно на четвёртой неделе. Ребёнок здоров, сердцебиение хорошее. Поздравляю, вы будете отцом. Тишина взорвалась криками радости. Рикардо вскочил со стула, заорал на всю палату. Рикардо: АЛЕКС! ТЫ БУДЕШЬ ПАПОЙ ОМЕГОЙ! Лупита захлопала в ладоши, засмеялась сквозь слёзы. Лупита: Ой, какой хороший! Какой хороший! Хавьер улыбнулся, даже его фарфоровая кошечка, казалось, заулыбалась. ЛУПИТАП: Слышишь? У них будет ребёнок! Риго: Я слышу! Я слышу! Карлос хлопнул в ладоши, засмеялся. Карлос: Это же... это же чудесно! Дэвид обнял Боба, прижал к себе, зарычал от счастья. Дэвид: Боб, слышишь? Алекс будет папой омегой! Как и ты! Боб улыбнулся, но улыбка была слабой. Он чувствовал, что что-то не так. Доктор ещё не закончил. Гульнара стояла в стороне, и её лицо было странным. Она не радовалась. Она смотрела на доктора, ждала. Алекс положил руку на живот. Его живот. Там, внутри, росла жизнь. Жизнь, которую он создал с Леонардо. Он посмотрел на Леонардо, и тот плакал. Плакал от счастья, уткнувшись лицом в его ладонь. Алекс: Лео... у нас будет ребёнок... Леонардо: Я знаю... я знаю... я... Доктор поднял руку, и все замолчали. Его лицо было серьёзным. Доктор: Это хорошая новость. А теперь плохая. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Леонардо сжал руку Алекса. Алекс почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Доктор: Во время обследования мы обнаружили... опухоль. В вашем организме, Алекс. Это рак. Четвёртая стадия. Метастазы уже затронули несколько органов. Алекс: Что... что? Доктор: Мы не знаем, как это связано с вашей магической природой. Возможно, это последствие тех травм, которые вы получили. Возможно, это цена за ту силу, что вы носили. Но... мы не можем гарантировать, что вы доживёте до рождения ребёнка. Леонардо встал. Его лицо стало белым, как простыня. Леонардо: Нет. Нет, этого не может быть. Вы ошиблись. Проверьте ещё раз. Проверьте, блядь! Доктор: Я понимаю ваши эмоции, но... Леонардо: НИХУЯ ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! Он схватил доктора за плечи, тряхнул. Дэвид и Рикардо бросились к нему, оттащили. Дэвид: Лео, Лео, спокойно! Рикардо: Не надо! Не надо, друг! Леонардо рухнул на стул, закрыл лицо руками. Он рыдал. Рыдал так, как не рыдал никогда. Даже когда думал, что потерял Алекса навсегда. Даже когда Грэварс умирал у него на руках. Алекс сидел на койке, смотрел на свои руки. На кольцо, которое Леонардо надел ему на палец. На живот, где росла их любовь. И не плакал. Не мог. Слёз не было. Алекс: Сколько... сколько мне осталось? Доктор: Если начать лечение немедленно... полгода. Может быть, восемь месяцев. Без лечения... три-четыре месяца. Алекс: А ребёнок? Доктор: Ребёнок здоров. Но химиотерапия может навредить ему. Если вы начнёте лечение, мы не можем гарантировать, что... Алекс: Нет. Я не буду лечиться. Все закричали. Рикардо, Лупита, Риго. Леонардо поднял голову, его глаза были красными. Леонардо: Нет, Алекс. Нет. Ты будешь лечиться. Ты будешь жить. Алекс: А ребёнок? Ты хочешь, чтобы я убил нашего ребёнка? Леонардо: Я хочу, чтобы ты жил! Мы можем... мы можем попробовать ещё раз, потом... Алекс: Потом? Лео, у меня нет потом. Либо я лечусь и теряю ребёнка, либо я рожаю и умираю. Другого выбора нет. Леонардо: НЕТ! Я НЕ ПОЗВОЛЮ! Я НАЙДУ МАГИЮ! Я НАЙДУ СПОСОБ! Алекс: Лео. Всё закончилось. Я не хочу прибигать к магии... Как это делал Грэварс... Леонардо: НЕТ! Я НЕ ОТПУЩУ ЕГО! Я НЕ ОТПУЩУ! Он схватил Алекса, прижал к себе, и они оба плакали. Плакали, обнявшись, на больничной койке, под белым светом ламп, под взглядами всех, кого они любили. Ночь опустилась на Мехико. Больница опустела. Друзья разошлись по домам, кто-то в коридор, кто-то в комнату ожидания. Леонардо никуда не уходил. Он сидел рядом с Алексом, держал его за руку, смотрел, как тот спит. Алекс открыл глаза. В палате было темно, только лампа над койкой горела тусклым светом. Алекс: Лео... ты здесь. Леонардо: Я всегда здесь. Алекс сел на койке. Его тело было слабым, но глаза горели. Горели тем огнём, который Леонардо видел только в самые важные моменты. Алекс: Лео. У меня есть дело. Незаконченное. Леонардо: Какое дело? Ты должен отдыхать. Алекс: Нет. Я должен закончить то, что начал. Черный Дар. Он всё ещё там. В древней Эрофидии. Он... Если уничтожить.... Магию... Злодеев больше не будет... Никогда... Леонардо: Алекс, нет. Ты не в том состоянии... Алекс: Лео. Пожалуйста. Это последнее, что я прошу. После этого... после этого я сделаю всё, что ты скажешь. Буду лечиться. Буду бороться. Но сначала я должен закончить это. Леонардо смотрел на него долго. Потом кивнул. Леонардо: Хорошо. Я с тобой. Алекс улыбнулся. Он поднял руку, и перед ними открылся портал. Маленький, тусклый, едва заметный. Последняя искра магии, которая теплилась в его теле. Портал вёл в древнюю Эрофидию. Туда, где всё началось. Они вошли. Древняя Эрофидия была пустынной. Холмы, которые когда-то были зелёными, теперь стали серыми. Реки, которые когда-то текли молоком и мёдом, пересохли. Небо было черным, без звёзд, без луны, без надежды. И в центре этой пустыни, на вершине холма, лежал Черный Дар. Он пульсировал, как сердце умирающего зверя. Алекс и Леонардо поднялись на холм. Рука об руку. Алекс тяжело дышал, его тело болело, но он шёл. Шёл, потому что должен был. Они остановились перед Даром. Он был огромным, чёрным, покрытым трещинами, из которых сочилась тьма. Но тьма была слабой, почти мёртвой. Из груди Алекса вылетел Рафаил. Рафаил: Алекс... я знаю, что ты хочешь сделать. Алекс: Да. Ты знаешь. Рафаил: Если ты разрушишь Черный Дар... всё исчезнет. Все архангелы. Все демоны. Все Эросманы. Вся магия. Навсегда. Алекс: Я знаю. Рафаил: Я... я боюсь, Алекс. Я боюсь исчезнуть. Алекс: Я тоже боюсь. Но это нужно сделать. Архангелы... вы долго манипулировали нами. Выбирали нас. Использовали нас. Вы дали нам силу, но вы же и забрали у нас свободу. Время магии прошло. Время чудес прошло. Настало время людей. Рафаил посмотрел на него. И в его глазах, маленьких, тусклых, Алекс увидел слёзы. Рафаил: Ты прав. Я знаю, что ты прав. Просто... мне жаль. Я любил тебя, Алекс. Как сына. Как друга. Как часть себя. Алекс протянул руку, и Рафаил сел на его ладонь. Маленький, хрупкий, почти невесомый. Алекс: Я тоже любил тебя, Рафаил. Ты был моей силой. Моей опорой. Но теперь я должен стать сильным сам. Рафаил кивнул. Он взлетел, поднялся над Черным Даром, и его тело начало светиться. Светиться последним, прощальным светом. Рафаил: Видимо, это и правда конец... Эпоха магии и архангелов подходит к концу. Прощай, Алекс. Прощай, Леонардо. Спасибо за всё. Алекс подошёл к Черному Дару. Он положил на него руки. Пульсация стала быстрее, сильнее. Дар чувствовал, что пришёл его конец. Леонардо: Алекс... ты уверен? Алекс: Уверен. Это конец. Настоящий конец. Он нажал. И Черный Дар треснул. Трещина пошла от его рук, разбежалась по всей поверхности, и Дар начал рассыпаться. Рафаил закричал — не от боли, от облегчения. Его тело таяло, превращалось в свет, который разлетался по пустынной Эрофидии, озаряя её в последний раз. Алекс почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Связь с Рафаилом. Связь с магией. Связь с тем, что делало его Супер-Попкой, Космо-Попкой, Православной Попкой. Всё уходило. И он улыбался. Из груди Леонардо вылетел Михаил. Он был таким же тусклым, таким же прозрачным. Он обнял Рафаила в последний раз, и они растворились вместе, оставляя после себя только тёплый, золотистый свет. Алекс: Прощайте. Он взял Леонардо за руку. Позади них открылся портал — последний портал, который когда-либо откроется. Он вёл в Мехико. В их дом. В их жизнь. Они шагнули в него. Портал закрылся за их спинами с тихим, едва слышным хлопком. Магия исчезла. Эросманы рассыпались в прах. Архангелы стали воспоминаниями. Демоны, Велиал и Люцифер, те, что ещё оставались, растворились в воздухе, как дым. Алекс и Леонардо стояли на улице Мехико. Розовый рассвет окрашивал небо в нежные тона. Город просыпался. Где-то лаяла собака, где-то завелась машина, где-то женщина кричала на мужа за то, что он опять не вынес мусор. Алекс: Всё... всё кончилось. Леонардо обнял его, прижал к себе. Алекс был слабым, но он стоял. Стоял на своих ногах. Впервые без магии. Впервые просто человеком. Леонардо: Ты как? Алекс: Я... я в порядке. Я чувствую себя... свободным. Леонардо: Свободным? Алекс: Да. Всю жизнь меня вели. Архангелы, судьба, долг. А теперь... теперь я просто Алекс. Просто твой омега. Просто будущий папа омега. Леонардо поцеловал его в лоб. Они пошли по улице, держась за руки, и мир был тихим и спокойным. Но за ними, из кустов, выглядывало нечто. Маленький, чёрный, жидкий кусочек тьмы. Он пульсировал, дрожал, пытался принять форму. Это был Грэварс. Его последняя частичка. Он смотрел на сына, на Алекса, и в его жидких глазах не было злобы. Была только печаль. Грэварс: Алекс.... Леонардо принёс Алекса домой. В их новую квартиру, которую они сняли после свадьбы. Маленькую, уютную, с розовыми шторами и большим диваном. Он уложил Алекса в кровать, укрыл одеялом, сел рядом. Леонардо: Спи. Тебе нужно отдыхать. Алекс: А ты? Леонардо: Я здесь. Я всегда здесь. Алекс закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, спокойным. Леонардо гладил его по голове, по синим волосам, которые уже начали отрастать, теряя цвет. Скоро они станут обычными, чёрными. И это было хорошо. Леонардо уснул рядом с ним, обняв, чувствуя, как бьётся его сердце. Два сердца. Три. Потому что внутри Алекса билось ещё одно. Леонардо проснулся от того, что рядом было холодно. Он протянул руку — пусто. Он открыл глаза. Алекса не было. Одеяло откинуто, подушка холодная. Он вскочил. Леонардо: Алекс? Алекс! Он оббежал квартиру. Ванная пустая. Кухня пустая. Балкон пустой. Никого. В этот момент зазвонил телефон. Леонардо схватил его, нажал на кнопку. На экране было лицо Дэвида, красное, встревоженное. Дэвид: Лео! Боб пропал! Я проснулся, а его нет! Леонардо: Алекс тоже пропал. Я... я не знаю, где он. Дэвид: Что? Что происходит? Леонардо посмотрел на окно. За окном вставало солнце. Обычное, мексиканское солнце. Без магии. Без чудес. Без ответов. Леонардо: Я найду его. Я найду их обоих. Он выбежал из квартиры, даже не закрыв дверь. Леонардо бежал по улицам Мехико, и впервые в жизни он был просто человеком. Без силы. Без магии. Без Михаила. Только любовь. Только страх. Только надежда. Он должен был найти их. Должен был. Леонардо продолжал бежал по улицам Мехико. Сердце колотилось где-то в горле, ноги несли сами, без всякой магии, без всякой силы. Просто страх. Просто любовь. Просто отчаяние. Телефон завибрировал. Он схватил его, увидел сообщение от неизвестного номера. Видео. Он открыл. На экране была комната. Маленькая, серая, без окон. В центре, на стуле, сидел Боб. Его руки были связаны за спиной, рот заклеен скотчем, глаза красные, опухшие. Он смотрел в камеру и плакал. Потом экран разделился. Вторая комната. Точно такая же. На стуле сидел Алекс. Его синие волосы были растрепаны, лицо бледное, на лбу выступила испарина. Он тяжело дышал, одной рукой прижимал живот, другой держался за стул. Он тоже смотрел в камеру. И тоже плакал. Потом появился голос. Хриплый, шипящий, будто кто-то говорил через разбитое горло. Голос Грэварса. Последняя частичка. Грэварс: Леонардо. Дэвид. Вы получите координаты. У вас будет время добраться только до одного. Выбирайте. Кто останется жив? Алекс или Боб? Тот, кого вы не спасёте, умрёт. Я убью его. Медленно. Я научен этому. Видео погасло. Следом пришли координаты. Два адреса. Один в центре. Один на окраине. Леонардо стоял посреди улицы и смотрел на экран. Его руки дрожали. За спиной раздался топот. Дэвид. Огромный, рыжий, запыхавшийся, с красными глазами. Он тоже держал телефон. Дэвид: Ты видел? Леонардо: Видел. Дэвид: Куда ты? Леонардо: Я... я не знаю. Дэвид посмотрел на него. В его глазах была боль. Такая боль, что Леонардо почувствовал, как у него разрывается сердце. Дэвид: Лео. Я бегу к Бобу. Ты беги к Алексу. У нас нет времени спорить. Леонардо: Но... Дэвид: НО НИЧЕГО! Я люблю Боба. Ты любишь Алекса. Мы не можем быть везде. Мы можем только надеяться. Дэвид развернулся и побежал. Его огромное тело скрылось за поворотом, и Леонардо остался один. Он посмотрел на координаты. Окраина. Туда, где Алекс. Он побежал. Леонардо влетел в здание, разбив дверь плечом. Поднялся по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На третьем этаже нашёл комнату. Серую, без окон, с одной лампой под потолком. Алекс сидел на стуле. Руки не были связаны. Рот не был заклеен. Он просто сидел, держась за живот, и смотрел на Грэварса. Частичка Грэварса стояла перед ним — чёрная, жидкая, пульсирующая, едва держащая форму. Она была похожа на тень, на сгусток тьмы, который вот-вот рассеется. Леонардо: АЛЕКС! Алекс обернулся, его глаза расширились. Алекс: Лео! Не подходи! Грэварс повернулся к Леонардо. Его форма дрожала, из неё капала чёрная слизь, которая испарялась, не долетая до пола. Грэварс: Сынок. Ты выбрал. Как я и знал. Леонардо: Отпусти его. Это я тебе нужен. Я твой сын. Я твоя кровь. Отпусти его. Грэварс засмеялся. Звук был страшным — хриплым, мокрым, будто кто-то тонул в собственной крови. Грэварс: Ты нужен мне? Ты всегда был нужен мне, Леонардо. Я создал тебя. Я дал тебе жизнь. Я хотел, чтобы ты был идеальным. Московским айдолом. Иконой. А ты выбрал его. Выбрал этого... этого мальчика в розовых штанах. Леонардо: Я выбрал любовь. Ты никогда не понимал этого. Грэварс: Любовь? Я любил. Я любил твою мать. Я любил тебя. Я любил вашу сестру. А вы? Вы предали меня. Вы забыли меня. Алекс: Мы не забыли. Мы простили. Грэварс обернулся к нему. Его жидкое лицо исказилось. Грэварс: Простили? Ты убил меня, Алекс. Дважды. Ты сжёг меня на костре. Ты стёр меня из жизни сына. И ты говоришь о прощении? Алекс: Я дал тебе покой. Ты мучился. Ты страдал. Ты был рабом тьмы. Я освободил тебя. Грэварс: Освободил? Я хотел власти! Я хотел вернуть Эрофидию! Я хотел... Алекс: Ты хотел быть отцом. Ты хотел, чтобы тебя любили. Ты хотел, чтобы Леонардо гордился тобой. Я видел это. Внутри Рафаила. Я видел твои воспоминания. Твою жену. Твои попытки. Твою боль. Грэварс замер. Его форма перестала дрожать. Чёрная слизь застыла. Алекс: Ты не злодей, Грэварс. Ты жертва. Жертва обстоятельств. Жертва двух злых женщин; Кристины и Гульнары. Жертва собственного отчаяния. И я простил тебя. Леонардо тоже простил. Правда? Алекс посмотрел на Леонардо. Тот стоял на пороге, его лицо было мокрым от слёз. Леонардо: Папа... я простил тебя. Давно. Ещё когда ты умер первый раз. Я знал, что ты не хотел этого. Я знал, что тьма управляла тобой. Я простил. Грэварс посмотрел на сына. В его жидких глазах появилось что-то человеческое. Грэварс: Леонардо... я... я хотел... я хотел, чтобы ты был счастлив... Леонардо: Я счастлив. С ним. С Алексом. С нашим ребёнком. Грэварс: Ребёнком? Алекс положил руку на живот. Улыбнулся сквозь слёзы. Алекс: Да. У нас будет ребёнок. Твой внук. Грэварс смотрел на его живот. На то место, где росла новая жизнь. И его чёрная, жидкая форма начала светлеть. Тьма отступала, уходила, испарялась. Грэварс: Внук... у меня будет внук... Алекс: Ты можешь уйти спокойно. Ты можешь найти покой. Всё закончилось. Ты свободен. Грэварс посмотрел на свои руки. Они становились прозрачными. Свет проходил сквозь них. Грэварс: Я... я чувствую... тепло... я так давно не чувствовал тепла... Леонардо подошёл к нему. Протянул руку. Грэварс посмотрел на неё, потом на сына. Леонардо: Папа. Иди. Ты заслужил покой. Грэварс коснулся его руки. Его пальцы были холодными, но свет уже пробивался сквозь них. Грэварс: Леонардо... прости меня... за всё... за то, что я сделал... за то, что не смог быть отцом... прости... Леонардо: Я прощаю, папа. Я прощаю. Грэварс улыбнулся. Впервые за всю свою жизнь. Не злобно, не насмешливо. По-человечески. Его тело таяло, превращалось в свет, который разлетался по комнате, озаряя серые стены тёплым, золотистым сиянием. Грэварс: Спасибо... спасибо вам... будьте счастливы... Он исчез. Последняя частичка тьмы растворилась в свете. Магия ушла навсегда. Грэварс ушёл навсегда. Алекс сидел на стуле, держась за живот, и плакал. Леонардо подошёл к нему, опустился на колени, обнял. Леонардо: Всё кончилось. Всё правда кончилось. Алекс: Лео... мне... мне кажется... у меня схватки... Тем временем на другом конце города Дэвид влетел в здание, где держали Боба. Он бежал так быстро, что лёгкие горели огнём. Он ворвался в комнату, распахнул дверь, и замер. Комната была пуста. Стул стоял посередине, верёвки валялись на полу. Скотч был сорван и приклеен к стене. Боба не было. Дэвид: БОБ! БОБ, ГДЕ ТЫ?! Он выбежал в коридор, потом на лестницу, потом на улицу. И там, у входа в здание, стоял Боб. Живой. Целый. В своих дурацких штанах, с растрёпанными волосами. Он вытирал слёзы рукавом и смотрел на небо. Дэвид: БОБ! Боб обернулся. Увидел Дэвида. И побежал. Они столкнулись посреди улицы, сцепились в объятиях так сильно, что, казалось, их нельзя разорвать даже танком. Боб: Дэвид! Дэвид, я... я вышел сам! Дверь была открыта! Я просто встал и вышел! Он... он даже не запер дверь! Дэвид: Ты жив! Ты жив, блядь! Я думал... я думал, я не успею... Боб: Я жив! Я жив! Я так испугался! Я думал, он убьёт меня! Я думал, я никогда тебя больше не увижу! Дэвид: Я здесь. Я здесь, малыш. Я всегда буду здесь. Дэвид схватил его лицо в ладони, поцеловал. Грубо, страстно, сквозь слёзы и сопли. Боб обхватил его шею руками, прижался всем телом. Они стояли посреди улицы, целовались, и весь мир мог катиться к чёрту. Дэвид отстранился, посмотрел на Боба, на его живот. Дэвид: А малыш? С малышом всё в порядке? Боб положил руку на живот, улыбнулся. Боб: Всё хорошо. Я чувствую. Он брыкается. Он сильный. Как ты. Дэвид засмеялся, прижал Боба к себе. Дэвид: Слышишь? Ты сильный. Как я. Альфачонок. И тут они услышали шаги. Кто-то шёл по улице. Медленно, спокойно. Они обернулись. На другой стороне улицы стояла Гульнара. В своём белом костюме, с идеальной причёской, с высокомерным выражением лица. Но её глаза были красными. И в руках она держала пистолет. Боб: Гульнара... что ты... что ты делаешь? Гульнара: Я? Я пришла попрощаться. Дэвид заслонил Боба собой, его огромное тело закрыло маленького омегу полностью. Дэвид: Гульнара, убери пистолет. Ты не... Гульнара: Не стреляй? Не угрожай? Не будь собой? Я всегда была собой, Дэвид. Всегда. И вы это знали. Вы знали, что я люблю тебя. Знали, что я хочу быть с тобой. А ты выбрал его. Выбрал этого... этого никчёмного, ленивого, бесполезного... Боб: Гульнара, пожалуйста... Гульнара: МОЛЧИ! Ты! Ты отнял у меня всё! Ты отнял Дэвида! Ты отнял мою любовь! Ты отнял мою жизнь! Боб: Я не отнимал. Ты сама... ты сама всё испортила. Ты была злой. Ты издевалась над нами. Ты хотела власти. Ты... Гульнара: Я ХОТЕЛА ЛЮБВИ! Я ВСЕГДА ХОТЕЛА ЛЮБВИ! Её голос сорвался. Она зарыдала. Пистолет дрожал в её руках. Гульнара: Я была одна. Всегда одна. Когда я была маленькой. Отец... отец говорил, что я недостаточно хороша. Что я должна быть лучше. Сильнее. Умнее. Я старалась. Я старалась, блядь! А вы... вы все смотрели на меня и видели только стерву. Только злодейку. Никто не видел меня. Никто. Боб: Гульнара... я... я не знал... Гульнара: НЕ ЗНАЛ? ТЫ НЕ ЗНАЛ?! Я ЛЮБИЛА ЕГО! Я ЛЮБИЛА ДЭВИДА С ПЕРВОГО ДНЯ! А ОН ВЫБРАЛ ТЕБЯ! ВЫБРАЛ ТЕБЯ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ... ТЫ ПРОСТО БЫЛ РЯДОМ! Дэвид: Гульнара, опусти пистолет. Мы можем поговорить. Мы можем... Гульнара: НЕ НАДО! Не надо меня жалеть. Не надо меня утешать. Я не хочу вашей жалости. Я хочу... я хочу... Она подняла пистолет. Навела на Дэвида. Боб закричал. Боб: НЕТ! ГУЛЬНАРА, НЕТ! Гульнара: Я хочу, чтобы ты знал, Дэвид. Я любила тебя. Я всегда буду любить тебя. Даже мёртвая. Она выстрелила. Пуля вошла Дэвиду в грудь. Он пошатнулся, его глаза расширились. Боб закричал, подхватил его, удержал от падения. Боб: ДЭВИД! ДЭВИД, НЕТ! НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА! Дэвид упал на колени, потом на спину. Кровь хлынула из раны, заливая асфальт, заливая руки Боба. Боб прижимал ладони к груди Дэвида, пытаясь остановить кровь, но она текла, текла, текла. Дэвид: Боб... Боб, я... Боб: Не говори! Не говори ничего! Скорая! Кто-нибудь, скорая! Гульнара смотрела на них. Смотрела на Дэвида, который умирал у Боба на руках. Смотрела на кровь, которая растекалась по асфальту. И улыбалась. Сквозь слёзы. Гульнара: Теперь ты мой. Навсегда. Она поднесла пистолет к виску. Боб увидел это, закричал. Боб: НЕТ! ГУЛЬНАРА, НЕ НАДО! Гульнара: Прощай, Боб. Она выстрелила. Тело Гульнары рухнуло на асфальт. Её белый костюм окрасился красным. Идеальная причёска рассыпалась. Глаза смотрели в небо, пустые, спокойные. Впервые за всю жизнь спокойные. Боб сидел на коленях между двумя телами. Дэвид ещё дышал. Его огромная рука сжала пальцы Боба. Дэвид: Боб... я люблю тебя... Боб: Не умирай! Дэвид, не смей умирать! Ты обещал! Ты обещал быть со мной! Ты обещал растить нашего ребёнка! Дэвид: Я... я буду... я всегда... Он закрыл глаза. Его рука обмякла. Боб закричал. Закричал так, что, наверное, было слышно на другом конце города. Он кричал, пока не сорвал голос. Кричал, пока слёзы не кончились. Кричал, пока не осталось ничего, кроме пустоты. А в это время в больнице Алекс рожал. Леонардо держал его за руку, В больничной палате было тихо и светло. Розовый свет ночника окутывал комнату мягким, тёплым сиянием, и в этом свете всё казалось невесомым, текучим, как сон. Алекс лежал на кровати, его синие волосы разметались по подушке, влажные от пота, но этот пот был не от боли — от усилия, от напряжения, которое было таким же естественным, как дыхание, как биение сердца, как любовь, которая наполняла комнату.Он улыбался. Каждая волна, каждая схватка прокатывалась по его телу, и он встречал её с улыбкой. Потому что это была не боль. Это была сила. Это была жизнь, которая рвалась наружу, требуя света, требуя воздуха, требуя быть. Алекс чувствовал, как внутри него что-то движется, поворачивается, ищет выход, и это чувство было самым интимным, самым глубоким, самым сладким из всех, что он когда-либо испытывал. Леонардо сидел рядом, держал его за руку, и его глаза были полны слёз. Не слёз страха — слёз восхищения. Он смотрел на своего омегу, на его раскрасневшееся лицо, на его губы, которые шептали что-то ласковое, на его живот, который двигался волнами, и не мог поверить, что этот хрупкий, нежный, синеволосый омега создаёт новую жизнь. Создаёт их сына. Алекс: Лео... он идёт... я чувствую... Его голос был спокойным, даже радостным. Он не кричал. Он не стонал. Он просто дышал, глубоко, ровно, и каждое дыхание приближало его к встрече с сыном. Его тело работало так, как было задумано природой — мощно, плавно, совершенно. Мышцы сокращались, растягивались, раскрывались, и в каждом движении была своя музыка, свой ритм, своя красота. Врачи стояли в стороне, не вмешиваясь. Они видели это чудо много раз, но каждый раз замирали, поражённые. Потому что роды — это не болезнь. Это не страдание. Это таинство. Это момент, когда женщина или омега становятся дверью между мирами, и Алекс был самой прекрасной дверью, которую они когда-либо видели. Его тело изгибалось на простынях, белых, как облака, и в розовом свете ночника его кожа казалась светящейся. Синие волосы разметались, как морские волны, на груди блестели капельки пота, и Леонардо наклонялся, целовал их, чувствуя солёный вкус жизни. Алекс смеялся, потому что было щекотно, потому что Леонардо был рядом, потому что внутри него росла любовь, готовая выплеснуться наружу. Алекс: Я чувствую его головку... он такой тёплый... такой... Он запрокинул голову, и его лицо озарилось улыбкой, такой яркой, что, казалось, сама комната засветилась. Леонардо сжимал его руку, чувствуя, как напрягаются мышцы, как тело Алекса работает, рожая, и в этом напряжении была не боль, а мощь. Мощь женщины, мощь омеги, мощь самого Творца, который вложил в это действо столько наслаждения, что оно затмевало всё. Окушарка подошла ближе, посмотрела, улыбнулась. Окушерка: Ещё немного, Алекс. Он почти здесь. Алекс кивнул, сделал глубокий вдох, и в этот момент волна накрыла его с головой. Он чувствовал, как ребёнок скользит внутри него, как раскрывается его тело, как каждый миллиметр, каждый сантиметр пути приносит не боль, а острое, невероятное удовольствие. Это было похоже на оргазм, но более глубокий, более долгий, более полный. Оргазм, который длился минуты, часы, вечность. Оргазм, в конце которого рождается новая жизнь. Он застонал, но не от боли. От наслаждения. От того, как мышцы сокращались, как ребёнок двигался, как Леонардо гладил его по голове, целовал лоб, шептал: «Ты такая красивая. Ты такой сильный. Ты — чудо». И в этом стоне было всё — любовь, радость, предвкушение, финал долгого пути, который начался в тот день, когда они встретились в коридоре колледжа. Алекс: Он выходит... я чувствую... о да... о да... Он выгнулся на кровати, его тело дрожало, но это была дрожь предвкушения, дрожь близкого финала, дрожь последнего аккорда симфонии, которая длилась девять месяцев. Леонардо смотрел между его ног, и слёзы текли по его щекам, потому что он увидел маленькую головку, покрытую синими волосами, такими же, как у Алекса. Акушэрка: Ещё одно усилие, Алекс. Ты можешь. Алекс улыбнулся. Он взял руку Леонардо, прижал к губам, поцеловал. И сделал последний вдох. Самый глубокий. Самый полный. И когда он выдохнул, когда его тело сделало последнее, самое сильное сокращение, он почувствовал, как сын выскользнул из него, как лёгкий, тёплый, долгожданный свет. Комната наполнилась криком. Маленьким, тонким, но таким сильным. Ребёнок плакал, размахивал ручками, и этот крик был музыкой. Самой прекрасной музыкой, которую когда-либо слышали эти стены. Алекс откинулся на подушку, обессиленный, мокрый, дрожащий. Но он улыбался. Улыбался так, как не улыбался никогда. Потому что внутри него было пусто, но это была самая прекрасная пустота в мире. Пустота, из которой взяли жизнь. Пустота, которую заполнил сын. Акушерка подняла ребёнка. Маленького, розового, с синими волосами, огромными глазами, которые уже смотрели на мир с любопытством и доверием. Она положила его на грудь Алексу, и Алекс обхватил его руками, прижал к себе, чувствуя, как бьётся его сердце. Маленькое, быстрое, живое. Леонардо склонился над ними, поцеловал Алекса в лоб, потом коснулся губами маленькой головки. Ребёнок затих, прижался к отцу, и его дыхание стало ровным, спокойным. Он был дома. Он был там, где нужно. Алекс смотрел на сына, на его крошечные пальцы, которые сжимали его грудь, на его губы, которые искали тепло, на его глаза, которые закрывались, утомлённые путешествием. И он чувствовал, как любовь заполняет каждую клеточку его тела. Не ту любовь, которая была к Леонардо — страстную, жгучую, бесконечную. Другую. Тихую. Глубокую. Материнскую. Отцовскую. Ту, которая не требует ничего, кроме того, чтобы быть. Леонардо сел рядом, обнял их обоих, и они сидели втроём, в розовом свете ночника, и мир за окном медленно розовел. Наступало утро. Первое утро маленького Рафаила. Первое утро их новой жизни. Медсестра заглянула в палату, увидела эту картину — трое, обнявшиеся, счастливые, уставшие — и тихо закрыла дверь. Она знала, что в такие моменты не нужны слова. Не нужны врачи. Не нужен никто. Есть только семья. Только любовь. Только жизнь, которая продолжается. На другом конце города, в сером здании на окраине, было тихо. Совсем тихо. Только ветер завывал в разбитых окнах, только где-то капала вода, только стучало одно сердце. Одно. Потому что два других уже не стучали. Боб сидел на асфальте между двумя телами. Его руки были в крови. Вся его одежда была в крови. Лицо было в крови. Кровь засохла, потрескалась, осыпалась мелкими красными хлопьями, когда он пошевелился. Но он не шевелился. Он сидел, сжавшись в комок, между Дэвидом и Гульнарой, и смотрел в одну точку. Он сидел и плакал. Плакал тихо, беззвучно, потому что голос кончился. Потому что кричать было некому. Потому что Дэвид не услышит. Потому что никто не услышит. Над Мехико вставало солнце. Розовое, красивое, равнодушное. Два конца... Два конца, одной истории...

Между небом и землей

Буду я как рой ночной

Выше звезд взлечу любя

Я люблю вас — Чудеса!

Получив две жизни я

Улетаю навсегда!

Попрощавшися сполна

Живу и в мире чудеса!

Сладострастные...

навсегда...

КОНЕЦ