Пока сердце молчит

За спиной остались голоса, шаги и легкий аромат пудры, наполнявший коридоры закулисья. Ангелина двигалась быстро, почти на автопилоте, её каблуки звучали отрывисто и резко, как удары сердца. Она не обернулась. Не позволила себе. Не сейчас. Но стоило ей дойти до конца коридора и потянуть за тяжёлую ручку двери, как голос — низкий, хрипловатый, будто сорванный эмоциями — догнал её. — Геля. Она застыла. Не обернулась. Рука сжала ручку. Он использовал это имя. То самое. Его голос звучал иначе — без бравады, без фальши, без пива. Только правда. Глухая, тревожная, живая. — Подожди… пожалуйста. Тишина между ними могла бы разорвать воздух. Она всё ещё стояла к нему спиной. Пальцы всё ещё держались за дверь. Максим сделал шаг. Потом второй. Ближе. И она услышала, как он тяжело выдохнул. Было в этом что-то… отчаянное. — Я… — начал он, но проглотил слова. Слишком много для одного предложения. — Это, что я сказал вчера… Это не так. Она медленно повернулась. Лицо — ровное. Холодное. Как зеркало. Но в глазах — пламя. — А как? — тихо спросила она. — Объясни мне. Как? Максим подошёл ближе. Совсем близко. Так, что между ними остался всего один шаг — один вдох. — Я был в бешенстве. Я увидел её — Эмилию — рядом, а в голове только ты. Каждый комментарий, каждое чёртово слово — это про тебя. Я сорвался. И я жалел об этом каждую секунду, как только эфир закончился. — А до этого — не жалел? Когда говорил, что я дно? Он отвёл взгляд, но быстро вернул его обратно. Глаза — тёмные, искренние, с болью, которую больше не скрыть. — Я сказал это, потому что чувствовал себя пустым. Потому что без тебя — мне больно, а я не умею справляться с этим правильно. Я не справился. Я обосрал всё. Я тону, Геля. Она смотрела на него. И не верила. Или не хотела верить. — А теперь что? Пришёл просить прощения? — Нет, — прошептал он. — Я пришёл потому, что не могу больше молчать. Потому что… я до сих пор люблю тебя. Потому что когда я тебя увидел сегодня — вот там, в зале, — всё внутри просто… рухнуло. Чёрт, Геля, я помню, как ты засыпала у меня на груди. Как просыпалась с моим именем на губах. Я не могу это вычеркнуть. Я не хочу. Он медленно поднял руку и коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми. Уверенными. Она не отстранилась. Но и не ответила. — Я скучаю по тебе. Не по эфиру. Не по тем временам. По тебе. Настоящей, ранимой, сильной.Моей. Чёрт, я хочу тебя, как никогда никого не хотел. Не только тело — душу, голос, смех, твою злость, твои слёзы. Всё. Тебя. Она сжала губы, крепко, до боли. Не плакать. Не сейчас. Он смотрел на неё так, будто весь мир завис от её ответа. И она, дрожащим голосом, но твёрдо сказала: — Это не отменяет того, что ты сделал. Не отменяет слов. Боли. — Знаю, — он склонил голову. — Но я здесь. И если ты позволишь, я всё исправлю. Каждый день. Каждой клеткой. Словом. Поступком. Я научусь быть лучше. Ради тебя. Он наклонился. Медленно. Словно просил разрешения каждым миллиметром. Она не отстранилась. Лишь закрыла глаза. И когда его губы коснулись её — сначала легко, нежно, сдержанно — что-то внутри неё надломилось. Но это был не крах. Это было освобождение. Он целовал её так, будто хотел вернуть каждую потерянную минуту. Как будто этот поцелуй мог исцелить. В нём была жажда, страсть, прощение. Его пальцы скользнули в её волосы, прижимая её ближе, глубже. Она ответила — с болью, со злостью, с любовью. С отчаянием того, кто так долго ждал. Когда они оторвались друг от друга, дыхание обоих было сбито. Он держал её за талию. Она — за его ворот. — Это не конец? — спросил он, глядя ей в глаза. Ангелина смотрела на него долго. И, наконец, тихо ответила: — Это может быть началом. Но только если ты действительно готов бороться. Не за кадром. Не на публику. А здесь. За меня. Максим кивнул. Уверенно. С верой. И на этот раз — по-настоящему. — Тогда считай, что я уже начал.