Три прикосновения Миши Шибанова

Первый раз это случается после перекуса в обычном кафе недалеко от отдела. Они с Мишей в этом заведении не впервые, они с Мишей обедают не впервые, не впервые обсуждают дела и определенно точно не впервые по-дружески прощаются, но в этот раз... Это выстегивает Брагина из реальности так просто и спонтанно, что мир вокруг начинает казаться сюрреалистичным. Касание. Обычное дружеское пожатие рук — сколько раз уже проходили, даже не придавая этому и толики внимания? Крупные, сильные пальцы с огрубевшей кожей и мозолями от бесконечных драк и оружия, натруженные в зале во время спаррингов после тяжёлого рабочего дня, бережно, но основательно обхватывают ладонь, слегка встряхивая, а потом буднично перехватывают, сжимая, выводя в замок наверх, так, чтобы легонько большим пальцем по запястью, где прослушивается пульс, где хитросплетения вен прослеживаются тактильно. Глупость. Полная глупость, что Брагин думает об этом всём за ничтожный миг и эти мысли закручиваются как ураган, как смерч; глупость, что Миша удерживает их ладони вот так добрые несколько секунд, несильно дёргая Юру на себя, но все еще держа на достаточном расстоянии. Юра думает — показалось, Юра думает, что заработался, что слишком фиксируется на деталях, слишком часто копается в несуществующем, в своей потребности достичь истины, увидеть первопричину. Его структура мышления просто сыграла с ним злую шутку, когда Миша, расцепляя ладони, мягко прочертил незримую линию от холма Венеры вниз, по линии жизни, захватывая костяшки, прямиком к подушечкам пальцев. Касание воздушное, как сладкая вата и обволакивающе-щекочущее, как шелк. Брагин, должно быть, совсем лишился рассудка, раз ему этот жест показался нежным, непозволительно медленным до давящей теплоты, настолько, что ему привиделось, будто Миша не хотел его ладонь выпускать. Второй раз жжет легкие от недостатка кислорода, когда Миша практически впечатывается в юрино тело вусмерть, прихватывает одной рукой за шею, а второй — по жилистой брагинской спине ведет и сжимает ткань пальто так, что Юре мерещится, будто ему больно, как если бы Миша сжимал его оголенную кожу. Отдается импульсами до копчика, нервной дрожью по мышцам, и Брагин вдруг обнаруживает себя, одуревшего, прижимающимся щекой к мишиному виску, притирающимся, прикрывающим глаза от ощущения трепещущей безопасности после дозы чистого адреналина. Да, Юра списывает на адреналин, потому что он снова полез туда, куда не надо, потому что он снова едва увернулся от пули со всем своим изяществом и удачливостью. Миша пару раз резко бьет его по спине, не сильно, но ощутимо, все еще не давая сдвинуться ни на миллиметр, как если бы отец наказывал своего нерадивого отпрыска за непослушание. Но тут другое. Тут что-то более аподиктическое, неоспоримое и глубокое, потому что за этим жестом идет прочное поглаживание — чтобы сразу и по углублению между лопатками и по спутанным от сильного ветра и погони волосам. Юра сопит натужно ему в плечо, когда он заново вспоминает как дышать; мишина куртка носит запах весенней ночной свежести и дешевого знакомого одеколона с оттенком пачули и дубового мха. И Юре вдруг так хорошо, так комфортно, что это туманит рассудок, доводит до сардонического головокружения и Юра вдруг — искрящий провод, проводящий сквозь себя каждое шибановское касание остро и чутко, послушно. Юра думает, что его дикое желание стоять вот так, слившись, в свете красно-синих перемигивающихся огней и звуках полицейских сирен, никого вокруг не замечая — просто последствие шока, просто так бывает, когда ускользаешь из когтей смерти в последнее мгновение, уже видишь ее кривое, усмехающееся лицо так рядом, а потом сразу попадаешь в объятия близкого человека, который весь этот ужас выпивает, который исцеляет тебя, забирает эту ношу. Это единственная причина, по которой Брагину неотвратимо потрясающе чувствовать чужие, поглаживающие руки на своем дрожащем, одеревенелом теле, единственная причина, по которой он нуждается в том, чтобы не разрывать этот контакт как можно дольше. Третий раз тоже повседневен как утренний кофе, как само собой разумеющееся, как закат солнца — вроде видишь каждый день, но если остановишься, вдумаешься, то заглядишься и растворишься в затопляющем ласкающем свете. Они на юриной кухне, пока Вера, Макс и Ксюха уже давным-давно видят сны по десятому кругу, но Мише и Юре не спится, не хочется расходиться по комнатам. И они чуть ли не впервые обсуждают не работу, а просто уютно сидят рядом, пока Юра откровенно смеется с мишиных дурашливых шуток и маленьких актерских этюдов, исполненных специально для него. Болтают бездумно о прошлом, о настоящем, о будущем, когда Миша, в своем порыве единения и укромности, кладет вдруг грузную, тяжелую ладонь Юре на плечо. Сначала Юра просто ощущает ее вес, а потом его подбрасывает от касания пальцами совсем рядом с воротом футболки, кожа к коже. Это абсолютное безумие, но, кажется, Миша замечает, как дергается брагинское плечо, кажется, Мишу это забавляет. Просто неожиданно, только и всего, просто у Юры шея горит от количества выпитого алкоголя, гоняющего кровь по венам, а у Шибанова пальцы холодные от ледяной стопки водки — контраст температур; просто Юра внезапно становится чувствительным к такого рода прикосновениям — механическая реакция тела. Они пьяные, их немного ведет, вектор воззрения на действительность смещается, как и понятие личных границ, как и нечеткая потребность в тактильном контакте, когда весь мир вдруг похож на квинтэссенцию добра и принятия. Это чудесно объясняет табун мурашек, прокатившихся от загривка до самых стоп, когда ощутимо подвыпивший Миша скользнул, должно быть, случайно срываясь пальцами, под ворот невесомой ткани. Это объясняет вставшие почти дыбом волосы, объясняет, почему Юра не может оторвать от него раболепных глаз, но это ужасающе не объясняет тяжелого, тянущего, затапливающего живот восторженного вожделения. Юра не может определить природу этого желания — мозг коротит, серое вещество наотрез отказывается обрабатывать хоть какую-то информацию, а упрямые шестеренки внутри индевеют накрепко, пока Миша расплывается в счастливой, торжественной улыбке. Миша скользит неторопливым взглядом по юриному лицу, словно впитывает каждый фрагмент, каждую деталь, жадно так, увлеченно, пока его пальцы... Его пальцы гладят. Заботливо, успокаивающе, милосердно — просто порыв дружеской шибановской привязанности, но Юра реагирует не так как нужно, неправильно. Это в одночасье переворачивает все, вплетает какую-то серую мораль в само брагинское нутро, которое подчиняется только общепринятому закону — четкому, логичному, структурированному, понятному, в котором есть статьи и пункты, разграничивающие черное и белое, а юрины ощущения не подходят ни под одно существующее определение. Воздух сгущается, становится плотным, душит, когда мишины пальцы, в мерном поглаживании, оказываются по-страшному близко к нежной коже шеи. Это долго, мучительно и неожиданно приятно, значительно более приятно, чем должно было быть и Брагин выцепляет момент осознания того, что его лицо вытягивается в удивлении, что он смотрит на Мишу испуганно, оторопело. Он ужасается не ситуации, а своему отклику на нее, потому что ему хочется больше, хочется узнать, как далеко эти пальцы посмеют двинуться. Может это из-за выражения юриного лица, может из-за этого идиотского нечаянного рывка плечом, а может потому что просто затянулось, но только мишина ладонь пропадает так же резко, как и появилась там, расщепляя Юру на атомы. – Ты че застыл то? Наливай, Юрий Иваныч, а то руку не меняют, знаешь ли. Юра переводит взгляд на бутылку водки, покрытую конденсатом, со срывающимися вниз кристальными каплями, словно она что-то инородное, словно Юра видит ее впервые в жизни, словно не он сам пару минут назад достал ее из собственного холодильника, словно Юра и сам инопланетянин, который мистическим образом преодолел миллион световых лет за секунду, оказавшись в неизвестном и жутком. Оказавшись в мире, где ему хочется, чтобы твердая рука, которая только для него одного могла быть такой ласковой, вернулась обратно. Чтобы эта ладонь крепко сжимала плечо, чтобы Миша продолжал гладить, ведя дальше, буднично смело и ошеломляюще быстро, нарушая ко всем чертям эти непоколебимые, несокрушимые исполинские законы, стены, выстроенные годами, на которые Юра с трепетом уповал всю свою жизнь. Миша всегда умел филигранно красиво ломать порядок вещей, у него всегда была своя справедливость, своя нравственность; Миша и сейчас разворотил, вытащил на поверхность что-то незримое сам того не ведая. А может это случилось из-за системы, которая липкими нитями бесшумно отравляла юрин мозг так долго, проникала глубже, стирая грань дозволенного, или это Юра слетел с катушек окончательно, завороженный и застрявший в этом терпком сумасшествии. Юра не знал, кто виноват, когда его ладонь, словно намагниченная, потянулась не к бутылке с водкой, чтобы разлить по бокалам быстрым движением, на дне которой, возможно, Юра нашел бы ответы, а к Мише.