the love of my life

За окном уже давно был глубокий вечер, колыхающиеся деревья создавали приличный ветер, унося за собой в неизвестность бедные листья. Дождевые капли бились о стёкла, будто пытаясь сбежать от этого невыносимого холода в тёплый, уютный дом. На улице не было ни души, потому что даже самый отчаянный псих не вышел бы наружу в этот ад.  Единственным источником света в комнате сейчас служил телевизор, ито освещая только диван, на котором развалился Лукас. Укутавшись сильнее в плед, мужчина искренне пытался слушать монотонный голос репортёра, находившегося в Милане, но с каждым разом он готов был проиграть эту борьбу не на жизнь, а на смерть и попросту уснуть. Ему,если быть честным, абсолютно фиолетово на эти идиотские мнения таких же идиотских недоэкспертов, которые всегда порят какую-то чушь. Они вечно приводят дебильную статистку, сравнивают показатели и хоронят кого-то заранее, не давая ни единого шанса на победу. Вообще, Подольски никогда в жизни бы не стал смотреть эту ересь, но лет так шесть назад всё изменилось.Нет, ему не угрожали смертью(не факт), никто насильно не заставлял этого делать(абсолютная ложь), просто туда пошёл работать его  Басти. При любом упоминании этого имени сердце Лукаса обливалось кровью и его хватал резкий приступ тахикардии. Всё внутри сжималось, хотелось отчаянно выть, лезть на стены, чтобы хоть как-то заглушить открывшуюся рану.  Время ничего не изменило, не сделало его равнодушным к этому мужчине. А все ему твердили: «Время лечит». Никого оно не лечит и раз за разом пропихивает свой острый кинжал всё глубже и глубже , вспахивая и без того изувеченное сердце. Конечно боль утихает, но этот подарок судьбы приходить только с абсолютной тишиной. Нет, это не значит, что все должны затихнуть, никакая техника не должна работать и издавать своё мерзкое жужжание. Это не сработает, даже если весь мир вдруг замолчит: люди станут бесшумно передвигаться, младенцы беззвучно плакать, в центре Нью-Йорка не будет ни звука;пока ты не отключишь свои мысли, ты также обречен на страдания. И эти чёртовы мысли с тобой будут всегда и повсюду, где бы ты ни был и как бы ты не пытался их заглушить. Есть временные лекарства, своего рода наркотики, например—музыка. Люди часто втыкают вкладыши или затычки в уши, чтобы угомонить этот нарастающий поток тревожности, возможно страха, включая на полную мощность любимую или даже не очень песню ,и вауля— ты спасён, чувствуешь себя победителем, тебе хорошо, ты забываешь обо всех проблемах, мир обретает новые краски и они наконец-то цветные. Но стоит только снять их, заглушить иной голос, который отдает в голову, как тут же возвращается мерзкий, местами склизкий, напоминая обо всех переживаниях и страданиях. 

«Поспи, тебе станет лучше, отдохнёшь». 

Но вот тут то они и проебались, потому что и там ваши мысли с вами. Большая часть того, что вам снится—это ваши потаенные желания, которым не судьба сбыться, внутренние переживания и тому прочее.  Получается, чтобы навсегда отключить поток этих раздражающих мыслей, нужен полный покой, вечный сон или иные интерпретации слова смерть. Но если верить в существование потусторонних сил, загробного мира, возрождение души, то ты мыслишь и там. Короче,даже после кончины тебя достанут.  Но Лукас не был суицидником, посланником Сатаны, не относил себя к людям, жертвующим своими жизнями во имя Господа. Боже упаси. Зато был конченным мазохистом, каждый раз подкидывая своему мозгу ненужные, порой(всегда) болезненные моменты из жизни. Подольски тяжело вспоминать самый кошмарный день своего существования, когда его Басти женился на другой, всё как в самом-самом жутком, страшном сне. Тот день, когда Швайнштайгер официально стал не его. Было светло, солнце буквально слепило в глаза, благо Лукас мужик умный и взял очки с собой. Пиджак давил, штаны мешали, рубашка обтягивала, лакированные туфли натирали, всё не так. Небо хвасталось кристальной чистотой, ни одного облачка и намёка на испорченное торжество, а жаль. Ветер видимо совсем не хотел появляться и ничего не создавало хоть какую-нибудь прохладу, которую все ждали, просили, но не получили.  Лукас не видел его лишь несколько часов, а было чувство, будто целую вечность. У него никак не получалось сегодня пробраться к нему, выкрасть, просто напросто увидеть. Кто-нибудь точно улыбнется ему и скажет: «О, Польди, сколько лет, сколько зим!» и начнётся трепотня на несколько часов, а он не знает как вежливо уйти, отказать в диалоге, хочется плюнуть на все приличия и послать в пешее эротическое или куда подальше.  Наконец пройдя как герой всех монстров на пути, уничтожая их своими холодными ,как острый нож ответами, мужчина увидел его: в классических чёрных брюках, подчёркивающих сильные бёдра, белой рубашке, расстегнутой на одну… нет две пуговицы, оголяя небольшой участок еле загорелой кожи, которую хотелось немедленно закрыть и никому не показывать. На пиджаке красовались две белые розы, символизирующие нерушимую связь между молодожёнами. Розы, если память ему не изменяет, олицетворяют вечную любовь и страсть. Романтики какие, аж противно. Лицо Швайнштайгера сейчас служило единственной тучей, брови его были сведены к переносице, а кулаки то сжимались, то разжимались.  —Что-то ты не походишь на счастливого мужчину, который через несколько минут возьмёт в жёны любовь всей своей жизни,—произнёс Лукас с грустной улыбкой и горькой усмешкой, ближе подходя к немцу.  —Не говори ерунды,—отмахнулся Бастиан, немного оживляясь, увидев мужчину перед собой. Уголки его губ приподнялись, глаза засияли и он начал откровенно рассматривать нападающего.  Эта реакция на него отозвалась у Подольски табуном мурашек, поднятием настроения, которое находилось на дне Марианской впадины. Слова витали в воздухе, хотели сорваться с губ, но резко обрывались, обдумывая каждый последующий произнесенный звук. Насколько сильно они в данный момент были нужны? Лукас желал впечататься в губы напротив жадным, страстным поцелуем, заявить всему миру о своей любви к этому невероятному мужчине, его мужчине. Хотелось уехать далеко-далеко, туда, где их никто не знает, где будет покой и счастливая, размеренная жизнь. Где не нужно прятаться ото всех, скитаться по вонючим мотелям, дорогим отелям, снимать однушки на окраине города ради ценных выходных. Было необходимо уехать туда, где у них будет собственный дом с прекрасным видом на океан или море, это абсолютно неважно. Там бы стояли их совместные фотографии в самых лучших рамках, была бы их посуда, которую они бы купили в Икеи как все нормальные пары. Там, где Лукас бы втрахивал Бастиана в любую плоскую или не очень поверхность, слушая громкие, сладко тянущиеся, как жидкий мёд стоны. У них определено был бы бассейн, а ещё обязательно нужна была собака, куда без неё?  Вдруг мысли обрываются родными руками, которые без лишних разговоров сгребли его в охапку, прижавшись губами в губы напротив долгим, каким-то даже отчаянным поцелуем. Они оба стремились стать одним целым, соединиться, слиться друг с другом. Бастиан обвил шею Лукаса, лаская его плечи, длинными пальцами взъерошивая волосы. Голова мгновенно закружилась, то ли от горячих рук, блуждающих по всему телу, то ли от жадного поцелуя. По телу разливался жар, руки спустились на ягодицы немца, сильно сжимая их, разводя половинки в разные стороны. Тот отозвался несдержанным стоном, начал плавиться в его руках, теряя голову, цепляясь за сильную шею и плечи. Тяжело дыша, Лукас оторвался от самых желанных губ во всем мире, держа мужчину в кольце рук и прижался щекой к его щеке, скользнув дыханием по виску. Бастиан прикрыл глаза, тесно вжимаясь в сильное тело, цепляясь руками за спину, сжимая в ладонях пиджак. Подольски начал целовать открывшуюся шею, продлевая дорожку поцелуев вдоль ключиц, иногда захватывая нежную кожу зубами. Он чувствовал чужую улыбку на своем плече  и первые слёзы, которые отпечатались у него на рубашке влажным следом. Немного отодвинувшись, Лукас взял лицо Бастиана в свои ладони, смотря в его глаза, из которых бесконечным ручьем стекали слёзы. Смахивая их большими пальцами, мужчина стал сцеловывать соленные дорожки поочередно, медленно, не обделяя ни единую частичку щёк вниманием. Уголки губ немца поднимаются, но во взгляде читается нескрытая печаль, эта улыбка ищет утешения и она его находит: Подольски нежно коснулся его подбородка, и их губы встретились в легком поцелуе — только на миг.  —Я люблю тебя, Польди, слышишь? Ты же знаешь, что ты любовь всей моей жизни?— вымолвил на одном дыхании Бастиан, начиная целовать мужчину куда попало.  —Знаю,—выдохнул нападающий, прикрывая глаза.  Громко раздавшийся гимн Лиги Чемпионов разбудил задремавшего Подольски. Чёрт,  сколько он проспал? Кинув прищуренный взгляд на часы, мужчина обнаружил, что сон его длился всего минут пятнадцать, а через десять матч, но в ящике, прямоугольной формы поляк так и не увидел Бастиана. И ради кого он тогда смотрел весь этот бред и где черти носят этого накрашенного блондина?   Раздавшийся звонок в прихожей заставил подскочить Лукаса. Господи, кому интересна его личность в десять часов вечера и что за псих приехал в такую отвратительную погоду? Натянув капюшон толстовки посильнее, мужчина открывает дверь, не веря своим глазам: перед ним сейчас стоит абсолютно реальный( точно ли?) Швайнштайгер, в его ладони находится бутылка красного вина, с которой скатываются капли воды. Как и со всего него. Псих.  —Я развожусь,—выпалил блондин, топчась на одном месте,—впустишь может?—вопрос чисто риторический, потому что сразу после него мужчина вошёл в квартиру, закрывая за собой дверь.  А Лукас стоит в оцепенении, хлопая глазами. Что вообще сейчас происходит? Может он спит? Захватив маленький участок кожи , поляк пискнул. Господи, это что всё на самом деле? Вытянув руку, указательный палец врезается в щёку напротив, ощущая ее мягкость. Немец все еще тут, стоит и смотрит на него как на умалишенного.  —У тебя есть вещи для меня, а то сам видишь,—старший обвёл руками свое тело, разводя их в сторону. Его голос чутка подрагивал, наверное из-за холода и тяжести, которую он сейчас носил на себе.  Подольски почесал затылок и чисто на автомате пошёл в комнату за свежими вещами. Этого не может быть, просто очередная иллюзия. Может третья бутылка пива была лишней?  Выйдя с одеждой и протянув её Басти, до Лукаса доходит: —Ты разводишься? Что? Он сейчас шутит? Швайнштайгер кивает, улыбаясь уголком губ. Мужчина открыл рот, видимо хотел что-то сказать,но резко закрыл его, передумав. Похлопав вновь замолчавшего поляка по плечу, старший скрылся в ванной. Когда тот вышел, Бавария давно вела в счёте, но если быть откровенным, Лукаса это мало интересовало. Им срочно,даже немедленно нужно было поговорить, ни в коем случае не делать вид, что всё нормально и ничего такого не было.  —Кто выигрывает?—раздался голос блондина, вынимая младшего из паутины своих мыслей. Чёрт, он прикалывается?  Брови Подольски сильнее сжались около переносицы, взгляд выражал гнев. Прочитав всё на лице поляка, Бастиан тяжело вздохнул. —Ладно-ладно, нам нужно поговорить, я знаю,—устало выдохнул мужчина, подходя ближе к Лукасу,—я развожусь —Это я уже слышал, дальше пожалуйста,—его голос был ровным, нигде не подрагивал —Я люблю тебя, Польди, мне никто не нужен кроме тебя,— без лишних слов, чётко и по делу. Сразу бы так.  Поляк запустил руки себе волосы, агрессивно тормоша их. Горькая усмешка слетает с его губ. —Ты блять угораешь надо мной или что?—его глаза сверкнули недавно вспыхнувшей яростью,—ты серьезно думаешь, что после стольких лет можешь просто так заявиться ко мне, объявив о разлуке со своей ненаглядной? И что я как дурак повисну у тебя на шее и буду благодарить Господа за возвращение блудного сына? Слёзы предательски скапливаются в уголках глаз, начиная свой морской путь по щекам младшего. И самое страшное, что он не понимает почему: то ли от радости, то ли от невозможной боли, которую пришлось пережить ради этого момента. Что с ним делает этот мужчина?  Бастиан моментально подлетает к нему, сгребая того в свои большие, тёплые, родные объятия. Он никак не реагирует на колкие слова поляка, которые безусловно задели его. Те были как огненные выстрелы, каждый раз с отменной точностью вонзались в сердце, оставляя свои пули в нём. Ведь не только блондин был виноват в разрушении их отношений, оба прилично постарались,пусть немец чуточку больше. Лукас не мог сдерживать свои эмоции,да и стал бы перед тем, кто знает его как облупленного, издавая громкие всхлипы, буквально трясясь в руках блондина.  —Боже,Басти, прости меня…—вдруг выпаливает младший Немного успокоившись и аккуратно отодвинувшись от немца, Подольски заглянул в глаза напротив: голубизна его зрачков была настолько глубокой, что казалось, будто он смотрит в глубь океана, погружаясь в чистую воду. Они светились счастьем и в них не было ни капли сожаления о содеянном. Их блеск затмевал всё вокруг, заставляя сердце биться быстрее.  Притянув его голову к себе, Лукас жадно поцеловал губы немца. Поцелуй вдохнул в него жизнь и надежду, но эти чувства были на грани осознания. Он ответил на него,сжав мужчину в объятьях, вероятно, несколько сильнее, чем сам от себя ожидал. Подольски издал тихий стон, ощутив себя в сладком капкане. Они, встретившись глазами синхронно, прыснули со смеху. Как же им не хватало искренней улыбки друг друга и блеска любимых глаз. Тепла тел и души.  Пришло осознание безграничного счастья, швы на сердце с каждым новым поцелуем исчезали, уходя далеко, даже не оглядываясь.  Всё позади, новые трудности они обязательно преодолеют вместе. Ничто не сломает их.  И будет у них собственный дом, вид которого будет выходить на море или океан. Будут расставлены повсюду семейные фотографии, на кухне на полках будет стоять посуда, которую они купят в Икеи, как все нормальные пары. Будут и сладкие, как мёд стоны Бастиана, которого Лукас будет втрахивать в кровать, или наоборот, неважно.   Будет всё. И пусть на это понадобилось столько лет, пустяки. Всё главное впереди.