Сорокопутовые

Готье уже много лет привык быть сильным, путем абстрагирования от внешнего мира. Понял, что без этого не выживет, еще когда узнал, что он не Готье, он — Киллиан Парис Берко, наследный принц. Был сильным, когда отрекся от своей семьи. Когда пошел наперекор политике и государству. Когда смотрел в печально-отрешенное лицо Гедеона и полные боли глаза Уильяма, в заплаканное лицо Габриэлы. Когда воткнул нож прямо под тонкую кожу Скэриэла. Когда смотрел, как его кладут в гроб — что бы не выстроило между ними стену, тот все равно оставался его Скэром. Когда Лоу во сне рассказывал, как встретился с Эдвардом и наконец смог назвать его отцом. Когда сидящий рядом Люмьер выбирал ему невесту, исходя из принципов «выгодное предложение в плане политики» и «хорошие гены». Когда на свадьбе он смотрел не на девушку-красавицу, а судорожно искал взглядом Джерома — напоминание, что Скэриэл не был иллюзией. Когда впервые взял на руки ребенка от нелюбимого человека. Девочка, маленькая, на удивление, с коротенькими вьющимися волосами, светлыми глазами, крохотными ручками. Но осознал это лишь когда после посещения могилы матери нашел силы навестить Скэриэла. Он не был у него столько лет. Так много. Чертовых. Лет. Просто не мог смотреть в глаза на фотографии. Скэр на ней улыбался. Готье так давно не видел его улыбки… За спиной маячит маленькая Эвари, за ней следом вертится его суженная. И только он замер перед холодным надгробием. — Пап, а кто это? — дочка подбегает, приобнимает за ногу, заглядывая к фотографии, — это твой друг? Он полукровка. Последние слова режут его без ножа. — Эвари… — Да, милая, друг. Скэриэл. Знаешь, он был очень хороший, — Киллиан приседает на корточки к дочке, прижимая ее к себе, — наверное, самый лучший, кого я знал. — Это потому что ему нравился Рембо? — Готье удивлённо смотрит на нее, не веря ушам, — ты рассказывал когда-то про друга, который постоянно говорил фразами из его стихов. Это он? — Да, Эвари, это он, — Киллиан улыбается. Наверное, чуть ли не впервые за долгое время искренни и не натянуто. Он действительно когда-то упоминал этот факт мимоходом. Осознание, что память о Скэриэле, хоть и как о неком друге-инкогнито, продолжает жить даже в его ребенке — греет изнутри. На плечо опускается теплая рука. — Никто не сомневается, что он был удивительным. Они втроем молча стоят у его могилы. Где-то зашуршали ветки и Эвари закрутилась в поисках источника звука. На мраморную плиту опустилась небольшая птичка. Сорокопут. Знак, что Скэриэл принял их в свою семью.