Переломный момент

Отец сказал, что я могу быть полезным.

Сказал, что толк есть лишь от моего тела.

И я не могу держать на него зла.

Эграссель прикусил до крови губу, сдерживая судороги в конечностях. Каждый раз ему кажется, что он привык к этому – испытывать адские муки в следствии отцовских экспериментов, но… С каждым разом его гениальные разработки приносят лишь больше боли, что хочется метаться в агонии и клочьями выдирать светлые волосы. Тадмавриэль часто говорит, что изнежил непутевого сына, после чего продолжает свои молчаливые наблюдения. Никогда отец не желал говорить с ним, лишь проводил эксперименты и внимательно наблюдал, что же происходит с телом сына, как его организм реагирует на подобные манипуляции из вне. Молча записывал последствия разных препаратов, что в комнате были слышны лишь скрежет пера о бумагу и чье-то судорожное дыхание. Сбитое, болезненное, которое молодой эльф старательно пытался приглушить ладонью. Порою с губ его срывались хрипы и полустоны, когда боль становилась невыносимой. Отец одаривал его презрительным взглядом, хмыкая. Разговорчив он был лишь в те моменты, когда напоминал сыну о его месте в этой жизни. — Ты здесь по своей воле,— холодно произнес Тадмавриэль, обмакивая кончик пера в чернильницу. Он вернул взгляд к записям, аккуратным подчерком выводя замысловатые слова. Сжав свободную руку в кулак, Эграсса ощутил острую пульсацию в другой, той, куда отец его вколол свою новую экспериментальную разработку. Ощущение, словно внутри вен эльфа что-то пузырится, заставляя кости потрескивать. Вкус крови во рту почти что привычен, а глаза покалывает от сдерживаемой влаги. — Извини…— негромко пробормотал Эграссель, опуская взгляд к своим заметно дрожащим коленям. В этот раз отец перешагнул себя. Это лекарство поистине отбивает желание жить. Но есть в этом что-то радостное, что не позволяет эльфу и вовсе потерять связь с реальностью, обратившись в бессознательность от боли. Сейчас он рядом с отцом. Сейчас он полезен отцу. Отец не прогоняет его долой, не хватает за волосы, силой выставляя за дверь. И почему-то Эграсса так ценит эти мгновения боли, когда имеет в чужих глазах хоть крупицу ценности. — Что ты чувствуешь?— задал вопрос Тадмавриэль, не отрываясь от записей. — Боль…— почти прошипел сын в ответ, пытаясь держать пульсирующую руку в одном положении: чуть согнутую в локте, предплечье которой неподвижно лежит на столе. — Ужасную боль. Отец нахмурил брови, явно не удовлетворенный этими словами, что были произнесены так жалобно. — Размазня,— раздраженно процедил беловолосый эльф, отстраняясь от записей и оставляя перо в чернильнице. Он откинул голову назад, устало проводя ладонью по лицу. — Прекращай это нытье!— Тадмавриэль тяжело вздохнул, было заметно, как проявились вены на его руках. Его поистине выводило из себя общество этого бесполезного существа, что только и может скулить от боли, подобно бесхозной шавке с улиц. После слов его прерывистое дыхание сына притихло, но взгляд все еще выражал все то, что творилось с его телом. Дрожали светлые ресницы, приоткрытые губы, болезненно бледное лицо покрылось испариной.

Ради отца.

Он очень устает.

Ему просто нужно выговориться.

Эграссель верит, что в душе его отца есть свет. Наивно верит, каждый раз напоминая себе об этом. Это его папа, мужчина, подаривший ему жизнь. И он не станет её отнимать.

Правда ведь?

Дыхание молодого эльфа стало судорожным, он невольно сжал ладонь, что покоилась на столе. — Я так к матушке отправлюсь…— едва слышимо пробормотал Эграссель, ощущая, как капля пота скатилась по его виску. Светлая челка уже стала влажной и неопрятными прядями слиплась, падая на глаза. При упоминании супруги, Тадмавриэль приоткрыл глаза, перемещая гнетущий взгляд на сына. — Ты совсем как она, изнеженное порождение…— прошипел отец, свысока глядя на согнувшееся в мучениях тело.

«Совсем как она»

При взгляде на сына неприятно отдает в груди. Те же золотистые волосы, худощавое тело, тонкие запястья. Лишь в глаза смотреть не хочется — карие, совсем такие же, как и у него самого. Словно нежеланное напоминание о их кровном родстве. Такое тягостное и невыносимое. Последнее, что оставила после себя Тейрасса – это непутевого сына, который годится лишь на роль подопытной крысы, да и то… Посредственной. — Это бесполезно,— с усталым недовольством произнес мужчина, переводя тяжелый взгляд к записям. — Убирайся с глаз моих… — Извини, я…— невнятно начал эльф, через силу пытаясь выпрямить спину. — Извини?— едва не через скрип зубов процедил Тадмавриэль. — Прекращай это!— тот ударил кулаком по столу, заставив сына вздрогнуть. И они молчат. Тадмавриэль пытается лишний раз не тратить свои силы на это создание. Эграссель же верит, что совсем скоро станет лучше. И ему, и отцу, которому лишь нужно дать время. В кабинете его всегда закрыты окна, дышать совсем нечем, но даже так с улицы доносятся голоса сумерек. Слышны птичьи завывания, стрекот насекомых. Почти как нежная мамина колыбель… Из жара бросает в холод, Эграсса тяжело дышит, глядя на отца из-под полуопущенных ресниц. Изувеченная рука, кажется, медленно перестает быть его частью, немея. Капля пота катится по щеке и срывается с подбородка на рубашку. А в голове стоит звон невыносимый, звуки все доносятся до него словно сквозь толщу воды. Состояние схоже с предобморочным, Эграссель часто испытывал нечто подобное, когда отец ставил на нем свои эксперименты. Высшая степень изнеможения. Невольно заметив меркнущий взгляд сына, Тадмавриэль нахмурился сильнее. Он ясно выразился, чтоб тот проваливал. Какой же несносный тугодум. А парень все смотрит на него, игнорируя все слова. В уголках его измучанных глаз скопились слезы. Это раздражает. — Отец…— прошептал Эграссель, позволяя слезе скатиться по его холодной щеке. Слегка сузив брови, Эграсса через боль поднялся с кресла, опираясь о стол сломанной рукой. На действия юнца Тадмавриэль чуть отодвинулся от рабочего стола и напряженно повернулся к тому всем телом, явно намереваясь подняться, чтоб как следует отчитать за наглость и неуважение нерадивого отпрыска. Но почему-то он помедлил, лишь с раздражением глядя на чужие неуверенные действия. Покачиваясь, Эграссель приблизился к отцу, после чего обессиленно упал пред тем на колени. До чего же жалким было его выражение лица – недолюбленный ребенок, желающий хотя-бы капли признания от родителя. Щеки его уже покалывает от соленых слез, что все не унимались. Он дал себе волю выплеснуть все, что таилось внутри, показать, как же больно ему на самом деле. Быть может, это растопит сердце его неприступного отца, позволяя родственным чувствам взять верх. Эльф всхлипывает, упираясь лбом о колени старшего словно, в отчаянной молитве, заведомо обреченной на провал. Целой рукой он сжимает отцовские брюки, физически ощущая, как на той белеют пальцы от напряжения. Тадмавриэль смотрит свысока, пусть и меняется что-то в его взгляде. Сжимает челюсть, в подобии отвращения приподнимая подбородок. Насколько же низко пал его сынок. Стоит на коленях, дрожит, окропляя одежды отца своими горькими слезами. И все не перестает рыдать… — Заткнись!— голос отца больше походит на рычание, он резко хватает парня за светлые волосы, сжимает, и силой оттягивает назад, заставляя поднять взгляд. Смотрит в раскрасневшиеся глаза он с подобием ненависти. Морщится при виде заплаканного лица и прилипших к нему влажных блондинистых прядей. Тадмавриэль тяжело дышит, не сводя взгляда с чужих карих глаз. Совсем не таких как у него. В глазах напротив жертвенность, искренняя и наивная детская любовь. Полная противоположность своего отца. — Заткнись…— теперь же шепчет, облизывая пересохшие губы.

А правильно ли это?

Отец имеет полное право на свое порождение.

Лик беловолосого эльфа смягчается, но лишь на вид. Мысли иного характера разгладили его морщины на лице, но не гниющие трещины сердца. Тадмавриэль склоняет голову к сыну, глядя на того совсем жутко. — Хочешь быть мне действительно полезным?..— почти шепотом спрашивает отец, медленно приподнимая уголки губ. Эта резкая перемена в его настроении насторожила бы любого, даже того, кто в момент этот пребывал в пограничном с обмороком состоянии. Но, ощутив, как ослабла отцовская хватка на затылке, Эграсса слабо кивнул, шмыгая носом. Что-то было не так, он понимал, но ничего не мог с собой поделать. Перед глазами размыто, дышать тяжело, да и конечности ослабли совсем. У него явно высокая температура, но разве это волнует кого-то? Эграссель положил ладонь на колено отца, чтобы не потерять шаткое равновесие. При каждом повороте головы в глазах темнеет. Эльф сглатывает, когда Тадмавриэль ладонью слегка надавливает на его затылок, вынуждая лицом уткнуться к паху. Стягивает губы в полосу, когда отец выдыхает и с несвойственной ему нежностью пропускает светлые пряди меж пальцев. Почему-то стало тяжело в груди, гнетущее это чувство, но Эграсса старается унять его. Все ведь в порядке, верно? Тело уже не болит так сильно, а изувеченная рука… Он и вовсе не ощущает её. Словно она и не часть его, а бесполезный кусок мяса из артерий и костей, на скорую руку пришитый к телу. Но это и не тревожит. Сейчас эльф пытается найти в действиях своего отца хоть что-то светлое. То, чего он не получал от него всю свою сознательную жизнь.

Лишь холод.

Холод.

Холод…

Глаза Эграссы уже закрываются, пока отцовские пальцы скользят по светлой голове. Но он так и не получает бессознательности. Тадмавриэль ослабляет брюки и расстёгивает пуговицу, приспускает те вместе с нижним бельем. Эграссель приподнимает веки, когда хватка на затылке его крепчает. Застывает, несколько секунд смотрит перед собой. Его нечеткий взгляд слабо фокусируется на поднявшемся члене. В голове по-прежнему стоит звон, который нарастает с каждой секундой. — Папа?..— лишь и может выдавить из себя эльф, пока другая отцовская рука ложится на его влажную от слез щеку и поглаживает, вызывая слабое покалывание. — Эграсса, ты же хочешь сделать папе приятно?— голос его хриплый и тяжелый, обращенный к эльфу у своих ног. Эграссель не хочет задумываться в чем кроется причина. Он звучит слишком приторно, слишком нежно. Это вызывает предательское жжение в слизистой, ведь почему-то Эграсса хочет. Всем своим забитым существом хочет показать, что может быть полезен. И почему-то готов перешагнуть через все, ведь родной ему посчитал это правильным. — Да,— едва слышимо произносит сын, судорожно вбирая воздух в легкие. Даже глоток кислорода режет его изнутри подобно клинку. За волосы его несильно тянут вперед, вынуждая вытянуть шею. Эграссель не противится, совершенно пустым взглядом скользя по отцовской плоти. Он приоткрывает губы, морщится, вбирая в рот нечто подобное. Неприятно солоноватое на вкус. Чем-то похожим занимаются люди, что любят друг друга. Обнажают души и касаются самых сокровенных частей чужого тела. В детстве мама говорила, что однажды сын ее встретит в жизни своей человека, что станет ближе всего его сердцу. Что станет он его светом в непроглядной тьме, указывая верный путь… Но, матушка его давно придалась холодной земле, навсегда забрав с собой частичку души своего дитя. Кажется, это было счастье?.. Тадмавриэль шумно вздохнул, надавливая на затылок сына, вынуждая взять больше. Рвотный рефлекс дает о себе знать. Эграсса сузил брови, оставшейся целой рукой пытаясь отстраниться, но безуспешно. Он зажмуривает глаза, пальцами сжимает чужие бедра, продолжая потакать прихотям старшего. Перед глазами все так размыто, совсем не хочется открывать их лишний раз.

Совсем не хочется…

Над головой Эграсселя слышны хриплые стоны. Отец откинул голову назад, крепко удерживая в ладони светлые волосы. Как же давно у него не было близости с кем-либо. Тело уже отвыкло какого это – получать удовольствие от плотских утех. Не остужал его пыл даже факт того, что проворачивает подобное он это со своим родным сыном.

Он никогда не откажет отцу.

Именно ему позволит вкусить этот запретный плод.

Резко отец оттянул его голову назад, тяжелым взором очерчивая влажные подрагивающие губы. Никогда раньше он не замечал, что сын его так приятен своей наружностью. По-эльфийски красив, взяв лучшее от своей прелестной и изящной мамаши. Сходство это заводило все сильнее, но вместе с тем и привносило напряжения. Словно оскверняет он деяниями своими покойника, что с укором смотрит на него со стороны стеклянным взглядом. — Поднимись…— нетерпеливо проговаривает Тадмавриэль, стараясь вычеркнуть все прочие мысли из головы. Превыше его работы лишь он сам. Эграссель несколько раз моргает, сглатывает, болезненно вглядываясь в отцовские очертания. Ноги его затекли, пришлось напрячь все тело, чтоб неуверенно оторвать колени от пола, крепко вцепившись рукой в край дубового стола. Отец, не желая терпеть его нерасторопности, схватил эльфа за плечо и силой приподнял, вынуждая того с затуманенной отрешенностью во взгляде вцепиться за крепкую шею и прижаться вплотную. Эграссель не уверен, что в таком состоянии сможет уйти. Не уверен, что сможет дойти до двери, ни разу не свалившись на пол. Даже сейчас пред глазами его темные пятна, словно пульсирующие в такт сбитого ритма юного сердца. Он и не уйдет, не станет и пытаться. Чувствует, как руки Тадмавриэля скользят от его выступающих ребер к пояснице, собственнически поглаживая. Эграсса кладет голову ему на плечо, почти безжизненно глядя в одну точку перед собой. Не верится все, что вот она – реальность. Нет никаких сил верить, что руки его отца забираются под потертые штаны, оглаживают прохладную кожу, после чего цепляются за пояс и уверенно тянут вниз. Сознание юного эльфа расходится по швам. Руки отца кажутся такими горячими, почти что пылающим клеймом, что останется с его телом на всю жизнь. Уже нет никаких слез, ни сил на них. Эграсса судорожно вздыхает, когда его усаживают на колени, чреслами вынуждая ощущать неугасающее желание старшего. — Папа, я люблю тебя…—прерывисто шепчет Эграссель, носом утыкаясь в изгиб его шеи. Соленая влажность все еще терзает его щеки. Красноватые дорожки тянулись до самой линии его челюсти. Это так больно. Все еще пытаться, верить, что все будет хорошо. Что этот миг щедрости его отца продлится надолго, что не одна лишь запретная похоть затмила его сознание.

Но все ведь может быть хорошо?

Может?.. Отец его молчит, не произнося ни слова, лишь томно вдыхает аромат светлых волос и скользит руками по безотказному телу. Эграссель никогда не видел отца своего таким – словно лелеющим давно покинувшие его воспоминания. Не видел его довольной мечтательной ухмылки, удостаиваясь лишь полным презрения взгляда. А сейчас тепло так, горячо, ведь у самого тело холодное до такой степени, что пальцы почти не ощущаются. Отец его сейчас так добр…

Он просто не может не любить.

Эграссель измучано улыбается, опуская взгляд к изувеченной руке своей, что заметно посинела, закинутая его отцом на плечо. И уже совсем не больно… Тот приподнимает дрожащие уголки губ выше, лишь на мгновение расслабляя взгляд. В ту же секунду парень сводит брови к переносице, невольно срываясь на болезненный стон, что заглушала чужая кожа. Он до беления костяшек сжал чужое плечо, ощущая весь предел нетерпеливости своего отца. Не желая тратить бесценное время на подготовку тела, Тадмавриэль вцепился руками за худые бедра, приподнял, после чего приставил поблескивающую от вязкой слюны головку члена к колечку мышц. Он не позволил сыну опомниться, как начал медленно и болезненно проникать внутрь, позволяя себе хриплые стоны. Отец нахмурился от ощущения узости внутри, от ногтей молодого эльфа, что так отчаянно вонзались в его кожу.

Больно.

Но Эграсса не скажет нет, не попросит остановиться. Знает, что этим лишь вернет привычного отца. Безразличного и отстраненного, того, кто никогда не обнимет и удостоит лишь всецело ненавидящим взглядом. И не хочется даже думать, что ни одно «стоп» слово уже не остановит происходящего. Тадмавриэль ведь всегда шел до конца. Прикусив губу, юный эльф невнятно промычал в изгиб напряженной отцовской шеи. Чувствует, как скользит в него плоть, заметно пульсируя. Беловолосый эльф тяжело дышит у самого уха Эграсселя, касается губами тонкой шеи, влажно целуя и прикусывая кожу. — Отпусти мне этот грех Тейрасса…— слышится хриплое отцовское бормотание меж поцелуев. — Моя ли вина, что наш сын так похож на тебя? Тадмавриэль делает первый толчок, на что младший приглушенно вскрикивает тому в шею, еще сильнее вцепляясь ногтями в плечо. Все это неправильно ровно настолько, насколько может быть. Все это непомерно извращённо, что не найти более ничего святого. Неправильно, но отец крепче сжимает чужие бедра в руках, откладывая все эти назойливые мысли в дальний ящик. Тот, что будет навсегда забыт и похоронен под завалами его новообретенного влечения.

Мама?

О чем это он?..

И острая боль эта внутри медленно перетекает в что-то тянущее, а живот так приятно покалывает… С каждым толчком молодой эльф ощущает что-то совершенно незнакомое. Это была пульсация внутри, когда бедра старшего с силой ударялись о его, надавливая на внутреннюю стенку. Эти пошлые звонкие шлепки казались такими отдаленными, даже голос отцовский едва слышен. Но становится так тепло внутри, словно это согревает тело, что так изводит лихорадка. Эграссель знает, от чего прижимается щекой к шее Тадмавриэля, растягивает губы в кривом подобии улыбки, позволяя стонам срываться со своих обкусанных губ. Хочется забыться в этом моменте, позволить изводящему звону в черепной коробке накрыть его целиком. Болезненного вида лицо так и покрыто холодным потом, что каплями порою срываются на рукав его рубашки. Конечности морозит, ведь и хорошо – скоро совсем перестанет ощущать их, позволяя теплу другого тела согревать его изнутри. Даже если приоткрыть глаза – виднеются лишь пятна, что увеличиваются по мере того, как гаснет рассудок. А вот и совсем темно стала, даже ощущения притупились. Кружится голова, да и веки опускаются против собственной воли…

…

Эграсса и не вздрагивает, когда бедра его последний раз ударяются о чужие, а отец до того сжимает кожу, что оставляет на той пятна. Тадмавриэль тяжело дышит, нахмурив брови, толкается глубже, позволяя экстазу охватить его тело. Изливается внутрь, откидывая голову назад в помутненном блаженстве. Он ведь так давно не получал истинное удовольствие от порочных плотских утех, что теперь тянет этот миг. Прижимает к себе бессознательное тело, ощущая, что те самые томительные минуты удовольствия медленно покидают его. Тадмавриэль не говорит ничего, по крупицам восстанавливая самообладание, пока худое тело все еще принимает в себя его поникшую длину. Его сын не умрет, нет… Этой дозы бы хватило для убийства безродной шавки, но эльфийский организм способен это выстоять. И нет, не родственные нежнейшие чувства шепчут ему дальнейшие планы. Не научный интерес или нечто подобное. Лишь потешение собственного эго за счет чужой изувеченной жизни. Бесстрастно беловолосый эльф поднимает взгляд к потолку, проводя пальцами вдоль чужих ребер.

Тейрасса простит это.

Мертвецы не имеют права выбора.