Холодно — Горячо

Предрассветный туман, тихий и осторожный, словно лесной зверь, просачивался сквозь тонкие стенки палатки, оставляя за собой редкие точки-капельки конденсата, заставляя Юру инстинктивно сжиматься в комок, подбирая под себя ноги. Холод брезжал этой едва уловимой прозрачной вуалью, что раньше простиралась вдаль по озеру, а теперь плавно, словно заинтересовавшись, пробиралась к ним с Мишей, накрывая обоих своим ледяным покрывалом. Но, вопреки обычно чуткому сну, Юра не проснулся даже тогда, когда начал конвульсивно мелко подрагивать, ощущая как утренняя прохлада сковывает поочередно фаланги пальцев, заставляя их окоченеть, и как нечеткие образы-призраки просовывают ему крючковатые морозные конечности под свитер, поселяя стылость где-то за грудиной. Не проснулся, только лишь привычно-преданно потянулся к единственному доступному сейчас источнику тепла — к Мише, словно само его тело решило так, не спросив своего обладателя, автоматически, в экстренной попытке спасения. Миша, как всегда, спал раскинувшись, занимая собой почти все пространство палатки, излучая жар не меньше, чем тот самый вчерашний вечерний костер, будто настоящая печка. Юра прижался спиной к его горячечному боку, втянув голову в плечи и складывая руки в замок, как замёрзший птенец, тут же притираясь плотнее и примериваясь, в попытке получить больше недостающего, столь необходимого тепла, пригреться в нем, отторгнув пелену инея, что слоями покрывала кожу. В эту секунду Миша что-то неразборчиво промычал за его спиной, лениво завозился, стряхивая морок сна, хмуря брови и нехотя разлепляя глаза, что вмиг вперились в виновника его скорого пробуждения. Теплая рука, между тем, заботливо и ласково обвила талию, двигаясь почти на автопилоте, собственнически захаписто притягивая ближе и основательно фиксируя, когда мишина грудь оказалась накрепко прижатой к юриной щуплой спине. — Чего дрожишь, как осиновый лист? — прохрипел Миша густым, раскатистым, бархатным ото сна тоном куда-то в чувствительное местечко между ушной раковиной и начавшейся кромкой волос, едва касаясь нежностью губ кожи. По загривку мгновенно прокатилась лавина пламенных мурашек, что постепенно плавила и вытравляла такой неправильный, раздражающий озноб, действуя как лекарство, вырывая Юру почти полностью из полузабытья, стирая размытую границу между сном и реальностью. — Холодно, — низко пробормотал Юра, едва заметно стуча зубами, но принимая мишины неторопливые, охальные утренние объятия со всей чуткостью. — Сейчас согрею... — мишино запальчивое дыхание обожгло затылок и опалило верх шеи. Юра бы обязательно цокнул языком, манерно закатил глаза или усмехнулся бы на такое заявление, если бы сейчас его не колотило так сильно, что он едва мог выговорить пару слов. Хотя, чего ещё он ожидал? В этих дурацких заезженных фразочках, цитатах, вульгарных подтекстах-намеках был весь Шибанов. И, так уж и быть, иногда Юра был готов это стерпеть. Например, когда грубые, шероховатые ладони скользнули под его свитер, прокладывая привычный, знакомый маршрут, разливая по гусиной коже жидкие, горячие волны. Только сейчас, полностью проснувшись, Брагин осознал, как нещадно он в действительности замерз, потому мишины настойчивые, огромные руки заставляли кровь под пальцами почти кипеть. Должно быть, он замерз еще глубокой ночью, да так мертвецки, что не спасло ни походное одеяло с утеплителем, ни толстый шерстяной свитер с горлышком, ни Миша под боком, что так бесстыдно сдвинул его к самому краю палатки. Сейчас этот преступник зарывался носом под плотную ткань, огибающую и укрывающую юрину тонкую шею, пытаясь, наконец, коснуться открытой кожи губами, а его ладони уже вовсю оглаживали подтянутый, дрожащий живот, путешествуя то выше, к самому солнечному сплетению, то срывались ниже, лаская где-то совсем рядом с резинкой спортивных штанов. Грели. Юра зажмурился — это было слишком приятно, чтобы полноценно сопротивляться. — Миш... — он попытался протестовать, но звук получился скорее стонущим. — М-м? — Шибанов, дорвавшись, все же прижался губами к его коже, медленно зацеловывая каждый новый, открывшийся ему из-под любимого юриного свитера, позвонок. — Мы... не дома... — Юра сглотнул, чувствуя, как оголтелые мурашки обуревают его, раздольно гуляя уже вниз по лопаткам и спине, совершенно не стесняясь, только на сей раз это совсем не от холода. Миша только буркнул в ответ что-то неопределенное, топя этот звук где-то под юриной выступающей челюстью, явно не собираясь останавливаться; его неотступные пальцы уже развязывали маленький небрежный узелок на юриных штанах. — Здесь даже душа нет... — Юра слабо толкнул его локтем, но это только заставило Мишу прижать его сильнее, а действовать настойчивее. — Ага, — он прихватил мочку уха влажными губами, заставив Юру вздрогнуть, — Дикая природа. Это вдруг заставило Юру перевернуться, осознавая, что он больше не дрожит от липкой, зябкой промозглости, и даже диаметрально противоположно — Юру плавит накативший жар, да так, что щеки рдеют от маленьких покалываний внизу живота. Миша предстает взору весь растрепанный, сонный, с довольной улыбкой бесчинника — чертовски желанный. — Какой же ты дурак, Шибанов, — шепнул Юра, тут же приникая губами к вожделенным мишиным, вцепляясь пальцами в его и без того спутанные, взлохмаченные волосы. Миша ухмыльнулся прямо в поцелуй, перекатываясь сверху, откидывая ненужное уже теперь одеяло с утеплителем куда-то в сторону, прижимая Юру к спальнику. Перспектива окунуться с утра в еще не прогревшуюся, впитавшую в себя всю прохладу мрачной ночи, воду, погрузиться в нее оголенным, разрезая всполохи редкого тумана после того, как Юра промерз до самых костей, теперь не казалась такой уж безумной. Особенно если рядом будет согревающий Миша.