Самозванец

Это не Ванилла. Лилия видит это ясно как день: его поза отличается от привычной — при ходьбе он совсем чуть-чуть наклоняется в сторону, опирая на свой посох немного больше веса, чем обычно. Он проходит мимо клумбы распустившихся цветов, даже не останавливаясь для того, чтобы расправить пальцами белые лепестки и вдохнуть едва уловимый сладкий запах. Не зашел сегодня с утра в трактир к изюминкам пожелать доброго утра и взять специально выставленную для него булочку. У Лилии нет доказательств. Все, что она сейчас может, это сжимать до хруста пальцев основание своего собственного посоха, наблюдая за тем, как самозванец в вафельной накидке ведет за собой Джинджербрейва и Волшебника глубже в сад, к опутанной лозами беседке. Джинджербрейв в охапке держит ведро, наполненное разными инструментами. Рыхлители и секаторы вместе с маленькими лопатками звякают друг о друга в такт его подпрыгивающих шагов. Волшебник семенит за ними последним с двумя круглыми лейками. Она не сводит с самозванца взгляда, медленно следуя за ними. Кремовое пятно беседки, затерявшейся среди зелени сада, накрывает всех троих тенью, когда мальчики поднимаются по белым ступенькам. Лилия держится поодаль неподвижной статуей с вытянувшейся стальным стержнем спиной. Он должен знать, что она видит сквозь его почти идеальные манеризмы. — Ах, спасибо большое вам двоим, — лже-Ванилла треплет кудри на голове Джинджербрейва, путая и без того спутанные волосы. Мальчик не замечает, что чужая рука лежит на нем дольше, чем надо. Зато это замечает Лилия. Волшебник снимает шляпу и как бы невзначай тоже подставляется под похвалу. Лже-Ванилла смеется идеальным смехом оригинала — успокаивающе мягко — и гладит второго мальчика по белым волосам. Торчащие оттуда уши вспыхивают красным. Только самозванец не смотрит на своих маленьких спутников. Его лицо с прищуренными глазами направлено в сторону Лилии. От нее не скрывается, что чужая голова даже не под наклоном как она была бы, смотри он в самом деле сверху вниз на мальчиков. Она поджимает губы. Очевидная провокация. — Без вас бы мне было очень неудобно все это донести. — Мы рады помочь! — Джинджербрейв хватается обеими руками за ручку лейки. Из носика от резкого взлета выливается немного воды. Волшебник следует примеру друга. — И еще раз, откуда нам надо начать поливать? — Хм, дайте-ка мне посмотреть, — посох с обвивающими его лозами прислоняется к бортику беседки. Лже-Ванилла засучивает рукава и берет из ведра лопатку для земли. Лилии не нравится, насколько острой кажется ее вытянутый кончик. Самозванец кладет руку на спину имбирного мальчика и подводит его к краю беседки. Волшебник встает рядом с ним, чтобы лучше слышать указания. Они не замечают, что лопатка зажата в чужой ладони кончиком вниз. Замахнуться сейчас ничего не стоит. — Пьюр Ванилла! Рука с инструментом расслаблено опускается вниз. Мальчики всполошенно поворачиваются на голос Лилии, выглядя немного встревоженными от ее резкого тона. — Белая Лилия, — лже-Ванилла расплывается в улыбке. Еще один прокол в его маскировке — уголки губ слишком широко расходятся на круглом лице, будто ему хотелось ухмыльнуться во все зубы, — Здравствуй, я так рад, что ты здесь. Чем обязан? — Я просто хотела узнать, чем вы здесь занимаетесь, — она пристально смотрит в чужое лицо. — О, мы всего лишь ухаживаем за садом, — рука самозванца ложится на плечо Джинджербрейва, — и малыши согласились помочь мне с поливом. Я боюсь, что один я не справлюсь. Верно? — Д-да, — имбирный мальчик неловко чешет затылок. Другая рука нервно оттягивает воротник его куртки в сторону от потеющей шеи. На лице отчетливо написано, как ему неуютно от этой ситуации. — Ну мы, пожалуй, пойдем, — тараторит Волшебник, хватая друга за руку, — поливать клумбы, ха-ха! Джинджербрейв, бери лейки— Один мальчик буквально выволакивает другого из напряжения беседки. Самозванец все с той же улыбкой невозмутимо машет им рукой вслед. В неприятной тишине Лилия слышит, как дети переговариваются, думая, что ушли достаточно далеко: «Тебе не показалось, что они какие-то… не такие друг с другом?» «Да, Джинджербрейв, показалось, именно поэтому--» «Думаешь, они поссорились? О нет! Надо вернуться и помирить их!» «Нет, балда, надо дать им поговорить наедине!» — Белая Лилия? Кажется, мы напугали детей… — лже-Ванилла тревожно дотрагивается пальцами до своей груди, звуча искренне обеспокоено, — Я что-то сделал не так? Тебя что-то тревожит? — Меня тревожишь ты. — О, правда? Ох, мне так жаль, что я стал причиной для твоего беспокойства. — Хватит. Я знаю, что ты не Ванилла. Так что перестань пытаться выдавать себя за него. У тебя плохо получается. — Чт--? Белая Лилия, я не понимаю. Я это я. Ты хорошо себя чувствуешь? — Я сказала «хватит», — она делает шаг назад, не давая ладони лже-Ваниллы лечь на ее лоб. Тот послушно замирает на месте. Джем внутри тела Лилии горячо бурлит от встревоженного расстройства, что пропитывает всю его позу. Там угадывается крошечная примесь обиды. Потом его рука резко расслабляется и обвисает внизу болтающейся змеей. Поднятые плечи вальяжно опускаются. — Пха-ха-ха, ладно, ладно, Осколочек, сдаюсь, — чужие веки приподнимаются в ехидном прищуре, открывая два пронзительных глаза разного оттенка синего, — Вопрос на будущее: что меня выдало? — Все, — холодный ответ Лилии веселит самозванца. Он брезгливо перехватывает лопатку для земли двумя пальцами за ручку, лениво поигрывая ей в воздухе. — А-а-ах, это такой скучный способ ответить. Такой неоднозначный. Мне, что же, до всего додумываться самому? — локтем свободной руки он непринужденно опирается на перила беседки, — Я ожидал от тебя большего… Тем более, что ты неправа, Осколочек. Тело Лилии напрягается. Внимательные синие глаза жадно ловят этот кусочек информации. Их хозяин тут же натягивает леску удочки, видя, как белая рыбка глотает наживку целиком. — Я и есть Ванилла. По крайней мере, — лопатка летит за чужую спину, вальяжно брошенная через плечо. Инструмент с треском исчезает в цветочных кустах, сбив несколько белых бутонов, — Эта оболочка точно его. — …Ты— — Да-да! В теле твоего ненаглядного Пьюр Ваниллы! Ты разгадала фокус! Разумеется, с несколькими подсказками из зала, но я могу закрыть на это глаза, — самозванец срывает остроконечную шляпу с вафельным узором со своей головы, взмахивая ей в воздухе, и отвешивает Лилии театральный поклон в пол, — Та-да-а! Поздравляю. Ее губы плотно сжаты. Это так мерзко, видеть, как по лицу Ваниллы — нежному и круглому — расползлась широкая злобная ухмылка. Так неправильно. Чужое недовольство ее отсутствием реакции отражается на лице напротив досадным прищуром. Шляпа падает на пол беседки как ненужная игрушка. — Черный Сапфир и Карамельное Яблоко сейчас наверняка составляют ему компанию. И ты же знаешь, что я имею под этим ввиду? У-у-у, по глазам вижу, что знаешь. Нельзя же дать ему сбежать в моем теле в мир, это такой удар по репутации. Только представьте его нелепую физиономию на лице вашего прекрасного маэстро! Зубы стискивают язык, находясь совсем близко к тому, чтобы прокусить его. И все же, Лилия игнорирует клокочущий гнев, что поднимался вместе с воздухом из груди в горло. Очевидная провокация. — …Ты стала куда скучней с нашей прошлой встречи, Осколочек. Я ожидал пламенных речей про дружбу и союзничество. Ты можешь мне не верить, но я та-а-к соскучился по твоему голосу. В конце концов, это был последний звук, который я услышал перед тем как ты запечатала меня в то паршивое дерево. — Ты солгал. — О? — Если бы среди золотисто-солнечных волос можно было разглядеть уши, они бы заинтересованно поднялись вверх. Самозванец даже соизволил замолчать, чтобы позволить Лилии развлечь его. — Когда сказал, что являешься Ваниллой, потому что находишься в его теле. Ты не он. Никогда не будешь им. И он никогда не будет тобой. Если Зверь скучает по ее голосу, то Лилия готова дать ему достаточно, чтобы он захлебнулся в ее звучании. — И это не твое, — кончик ее посоха указывает на камень души, голубой блеск которого висит на вафельной накидке, — и не будет принадлежать тебе никогда. Ты давно потерял на него право. Лилии вдруг становится не по себе от чужого взгляда. Она мысленно благодарит себя минуты назад за то, что они стоят на разных концах беседки, потому что закопошившиеся в тени лже-Ваниллы черные змеи делают попытки разъяренно броситься на нее. Впиться клыками в тонкие ноги. Наполнить кипящим ядом до краев, пока он не заменит собой весь джем в ее теле. Рассеянный свет бежит от самозванца в панике, боясь запутаться в паутине снующих теней. — Ты, похоже, не поняла меня, — его руки, руки Ваниллы! , медленно тянутся к голубому камню на груди, — это мое. Пальцы находят крепления кремовой накидки. Щелк — и тяжелая ткань опадает на мощенный пол беседки прямо к босым ногам. Камень души звякает при приземлении. Ладонь ложится на грудь, которая осталась в простой робе с широкими рукавами. — И это тоже мое. Его фигура такая маленькая без золотистой ткани, обрамляющей его силуэт. Самозванец оценивающе смотрит на свои, чужие!, худые руки, переводит налитые ядом глаза на Лилию и торжествующе скалится. Он тянется к белому подолу робы, намереваясь прибавить ее к вороху одежды на полу. — Не смей! — крик вырывается у Лилии на импульсе, на каком-то вопящем примитивном инстинкте. Унизить и осквернить. Зверь пытается унизить и осквернить все, что было у Ваниллы: начиная с его бескорыстной доброй любви и заканчивая автономией на собственное тело. Не позволит. Лилия не позволит ему этого, — Не смей использовать его тело для своих больных игр! Сама того не понимая, она сокращает дистанцию между ними, хватая чужие запястья и дергая их на себя. Однако вместо раздраженного шипения Лилия получает триумфальный смех. Попалась! За долю секунды ее спина больно врезается в один из столбов беседки, которую сотрясает от резкого импульса. Запястья в цепком замке рук самозванца на уровне ее плечей. Грудь Лже-Ваниллы в непозволительной близости к ее собственной. — …а, из этого следует, что это, мой славный Осколочек, — он победоносно ухмыляется ей в лицо. Упивается тем, что заставляет испытывать омерзение при взгляде на лицо ее друга. Пальцы сжимаются, делая акцент на «это», — теперь тоже мое. Она непонимающе приоткрывает рот для вопроса. — Не делай вид, что не знаешь, о чем я говорю, — самозванец самодовольно качает головой, — о, вы с Ваниллой пара просто очаровательных марионеток. Сколько трагичных сюжетов я могу вами разыграть? Мне не терпится! Включи голову, Осколочек, если ты — Ваниллы, а Ванилла мой, то чья в конечном итоге ты? — …Ничья, — Лилия стискивает кулаки до тех пор, пока ногти не впиваются в ладони. Бурлящий гнев заполняет ее с головы до пят, порождая такое нехарактерное для нее желание ударить. Причинить боль. За себя. За Ваниллу. За их запутанную в паутине свободу, — Я не принадлежу никому. Зверь выбрал себе хороший щит для пряток от ее гнева. Даже в ярости она не хочет ранить тело своего друга с добрыми руками. Теми сами руками, которые врачевали раны и забирали боль. Приносили ей новые книги и кружки теплого чая в Академии. Руками, которые она вернет законному владельцу. Лже-Ванилла разражается истеричным смехом. — Да ты лгунья почище меня, Осколочек! Неужели ты бы в самом деле отказалась от--, — выражение на чужом, украденном, лице вдруг меняется. Веселящийся оскал перетекает в нервное смущение с дрожащей нижней губой. Притихший голос заикается, — от… п-первого поцелуя с Пьюр Ваниллой? …То есть…с-со мной… Я не настаиваю! Это…это первый раз, к-когда я поцелую кого-то… Но если это б-будешь ты… Я знаю, что мне нечего бояться, Белая Лилия. — Замолчи сейчас же! — ее вскрик трескается, расколотый гневом и ужасом от того, насколько близко самозванец звучит к тому, как бы вел себя оригинал. Ужасом от того, насколько она сама близка, чтобы впиться зубами в его лицо, — Не смей использовать его образ для этого! Снова смех. Восторженный. Больной. — Он сказал мне тоже самое, когда я провернул этот трюк с твоим прелестным личиком! Ух как же я люблю быть прав, вы идеальные актеры для моего театра. Руки вырываются из хватки. У тела Ваниллы не так много сил, чтобы удержать ее на месте надолго. Лилия пихает его в грудь, но самозванец наваливается на нее всем своим весом. — А теперь позволь мне отдать тебе подарок, лгунья. Накаленная волшебная энергия между пальцами дрожит, готовая к броску. Но Лилия так и держит ее в ладони, пока искорки не начинают рассеиваться, устремляясь к потолку беседки. Он целует ее. Накрывает ее рот своим, прикрыв глаза, будто это в самом деле был итог романтичного свидания. Она чувствует, как его губы шевелятся — лже-Ванилла углубляет поцелуй, жадно подаваясь вперед. Его вес вдавливает Лилию глубже в столб беседки. Их носы сталкиваются несколько раз, от того, что он продолжает следовать за ее ртом своим, когда она мотает головой, вырываясь. Зеленый обруч, сдерживающий ее волосы, падает вниз из-за борьбы. Белые пряди падают на женское лицо, мешая распахнутым красным глазам видеть. Вибрация от довольного рычания самозванца проходится по ее губам. Его язык жадно прикасается к деснам, внутренней стороне щек, нёбу. Она чувствует ртом его широкую улыбку. Лилию передергивает в отвращении — скользкая прослойка слюны между их ртами стекает вниз по подбородку. Прежде чем она осознает это, зубы сжимаются, намереваясь полностью откусить эластичный язык. Стиснутые кулаки бьют его в грудь, где в ответ на попытки вырваться из поцелуя рокочет смех. Кап. Лилия заносит руку для еще одного, но… замирает. Что-то не так. Кап. Кап. На ее щеку приземляется что-то теплое и мокрое. Кап. Из закрытых глаз самозванца льются слезы. Еще одна капелька медленно наливается у кромки опущенных век и срывается вниз, оказываясь на бледном лице Лилии. Самозванец, ощутив, что она перестала сопротивляться, безнаказанно лижет ее губы. Наклон его головы при этом меняется, от чего слеза у правого глаза очерчивает щеку по контуру его лица. Он даже не замечает этого. Тело Ваниллы плачет по ней. Ее руки безвольно опускаются. Лже-Ванилла наконец отстраняется, жадно хватая ртом воздух. Язык облизывает оскаленные зубы. — Осколочек, ты что же, плачешь? — с издевательской заботой спрашивает он, насмешливо тыкая в блестящую влагу у нее на лице. Это не ее слезы. Он и в самом деле этого не понимает? Чьи это слезы? Может быть… Зверь снова бросил ей в лицо скомканную с правдой ложь, а сам загнал законного владельца тела в клетку где-то в глубине черных вод своей магии… Туда, где он может только кричать, но где никто не может его услышать. Способный видеть собственными глазами действия Зверя, который безумно смеется и повторяет: «Смотри-смотри! Смотри хорошенько! Не пропусти даже мгновения!» Лилия вглядывается в глаза напротив, безуспешно пытаясь разглядеть в синей бездне хотя бы намек на осознание. Но в ответ на нее смотрит только готовящийся к броску зверь, не осведомленный о пролитых им же слезах. — А знаешь, что самое смешное? — лже-Ванилла возвращает ей пристальный взгляд глаза в глаза с такой, о такой, широкой улыбкой, — Он этого хотел. О, ну не делай такого личика, Осколочек, мы с Ваниллой связаны куда крепче, чем кажется. И когда я в его теле, я вижу все-е-е-е его маленькие нехорошие желания— Переливающийся в размытом свете след на имбирной щеке не дает Лилии сосредоточиться на словах самозванца. Он продолжает что-то говорить, его губы шевелятся, но она слышит только звучание, не понимая смысла. На блестящем глазе снова формируется прослойка влаги. Веко опускается, сгоняя излишнюю жидкость вниз. Поднимается. Прозрачная капелька дрожит на нижних ресницах. Край слезинки соприкасается с уже проложенным засыхающим следом своей предшественницы и скользит по нему вниз — вокруг щеки, прячется под нижнюю челюсть, а потом капает вниз. — Да просто замолчи уже! — Лилия и сама не знала, что в ее голосе есть сила так рявкнуть. Лже-Ванилла в самом деле перестает говорить на мгновение, но тут же язвительно склоняет голову к плечу. — О, я что же, умудрился тебя слома— Две женские руки хватают его за воротник и дергают вперед. Он издает что-то среднее между вздохом и восклицанием. Его нос прикасается к носу Лилии, настолько их лица близко. — У-у-у, что же ты сделаешь? Ударишь меня? Ударишь своего дорогого Ваниллу? — Возможно ТЫ хотел этого больше? — …Что? Улыбка замирает на его лице паузой. Его озадаченность можно понять только по голосу и взгляду, до извращенного очаровательному в своем недоумении. — Это тебе. Лилия припадает к чужим губам своими. Она не умеет целоваться, абсолютно. Поэтому частично имитирует действия лже-Ваниллы ранее. Язык прикасается к полуприкрытому рту самозванца. Недостаточно широко, чтобы протолкнуться внутрь. Ее зубы сжимаются на его нижней губе, достаточно крепко, чтобы потянуть ее вниз по направлению к себе, но недостаточно сильно, чтобы прокусить. Из чужого рта вырывается испуганный вздох — тепло его дыхания отражается у Лилии на корке. Она слегка наклоняет голову, чтобы их носы больше не стукались друг о друга, и дергает лже-Ваниллу за воротник на себя. Он мычит. Язык проталкивается между зубов, сталкивается с языком самозванца, желейная текстура трется друг о друга. Лилия прикасается кончиком языка к его небу и проводит им линию. Под пальцами ощущается дрожь, прошедшая по чужому телу. Самозванец хватает ее за руки и стискивает их. В ответ Лилия выворачивает одну и зарывается пальцами в соломенные волосы на его затылке, прижимая его голову ближе. Они случайно стукаются зубами. Синие глаза лже-Ваниллы широко распахнуты — оба зрачка трепещут, зафиксированные на лице Лилии. Кажется, они даже расширились. Ей удается сменить их позиции одним резким поворотом: спина самозванца прижалась столбу беседки на случай, если он решит сбежать. Обе руки Лилии используют перила как опору для хозяйки, положив их по обеим сторонам от чужого тела. Ладони лже-Ваниллы упираются ей в грудь, но скрюченные пальцы просто сминают зеленую ткань платья вместо попыток ее оттолкнуть. Лилия откидывается назад, резко разрывая поцелуй. Дышать тяжело. На губах остатки разорвавшихся ниточек слюны. Такие блестят и на губах самозванца, заходя на подбородок. Она с силой утирает свой рот тыльной стороной ладони. — Ты… — из его рта выходит хрип, который не сразу можно принять за слова. Растрепавшиеся светлые волосы неровно висят на глазах. Она видит красные округлые пятна у его носа и на щеках — джем прилил к лицу от гнева. Лилия не дает самозванцу договорить, закрыв чужой рот рукой. Она старается сделать прикосновение нежным и более осторожным. Это все еще тело Ваниллы. Самозванец давится воздухом. — Я не хочу ничего больше от тебя слышать. Ты получил свое. А это… тебе. Пальцы в зеленых бинтах бережно скользят с чужих губ по диагонали вверх до тех пор, пока вся ладонь не лежит на мягкой щеке. Точно то же самое делает и вторая ладонь. Лилия нежно держит лицо Ваниллы обеими руками. Большой палец проходит по следу от слезы, утирая остаток влаги. — Закрой глаза на чуть-чуть, пожалуйста, — чужие веки с трепетом опускаются на ее просьбу. Губы Лилии прикасаются к уголку его правого глаза, где формировалась новая прозрачная капелька. Поцелуй почти невесом на белых ресницах. Он поднимает веки и шумно выдыхает через рот, когда она целомудренно целует его в лоб. Потом в нос. Потом нежно в уголок все еще дрожащих губ. — Прошу, не плачь. Все хорошо. Лилия отстраняется. Ей самой лезут в глаза белые вьющиеся волосы, оставшиеся без ободка. Хватка пальцев на ее платье очень слабая. Она почти может принять самозванца за Ваниллу в этот момент: вся уродливая гримаса злости сползла с его лица, оставив после себя растерянность и подрагивающую от смущения нижнюю губу; он кажется таким маленьким, непроизвольно втянувший голову в плечи, как будто его тело стремится сжаться в маленький комочек. Но глаза разных оттенков синего выдают в нем Зверя. — Ты… — на этот раз Лилия позволяет словам вырываться изо рта лже-Ваниллы, — ты… Вдруг, его руки обвиваются вокруг ее горла. Он даже не душит ее, пальцы впиваются в мягкую корку в подсознательной попытке пробить ее. Но на добрых пальцах Ваниллы нет черных когтей. Была ли это сила, которая хранилась в хрупком теле ее друга, или это Зверь вложил в свою любимую игрушку достаточно энергии для нового танца, неважно. Самозванец дергает Лилию на себя — она спотыкается и не падает только благодаря его рукам. — ГОРИ В ПЕЧИ! — Рев зверя ядом ударяется о ее лицо. Она видит красные щеки и такой несвойственный Ванилле свирепый оскал. Зрачки бешено трясутся, прожигая ее собственные неконтролируемой яростью. Затем хватка резко ослабевает. Его глаза закатываются вместе с запрокинувшейся головой, и Лилия едва успевает обхватить обмякшее тело под руки. Она прижимает его безвольную куклу к себе и неожиданно осознает, что консистенция ее коленей прямо сейчас похожа на желе. Плечо Лилии сползает по белому камню, когда они оба опускаются на пол беседки. Чужая голова покоится на ее груди. — Ванилла? Веки тяжело приподнимаются и в щелку между белыми ресницами виден просвет солнечно-желтого и небесно-голубого. Лилия позволяет себе облегченно выдохнуть. Она откидывается назад, используя столб беседки как опору для спины. Иначе она просто упадет, не способная сидеть без поддержки. Ее руки продолжают обнимать тело Ваниллы, пока он полулежит на ее груди. Он почти ничего не весит — под робой прячется такая тонкая хрупкость, что Лилии спрашивает себя, как часто он забывал поесть все эти дни. — Лилия… — желейный язык тяжело ворочается у него во рту, — мне так жаль, Лилия… Она утешающе гладит его спину. Губы успокаивающе прикасаются к волосам цвета солнца. — Не вини себя. Это был не ты. Он ушел. Все хорошо. Теперь все хорошо. — Но… я… — руки Ваниллы закрывают его лицо в позорном стыде, — он сказал правду. Я так давно… хотел… И из-за этого… — Я тоже. — …что ты имеешь…? Лилия чувствует, как ее собственное лицо нагревается. Она прячет нос в его волосах и закрывает глаза. Неважно, что с такого ракурса он бы не мог в них посмотреть. — Я тоже давно хотела тебя поцеловать. Даже если ради этого сначала пришлось поцеловать Зверя. Руки Ваниллы, осторожные и дрожащие, обвивают ее талию в ответ на объятие. Тело чувствует теплое дыхание сквозь ткань платья. Он тоже прячет от нее свое лицо. — Лилия… Можно мы еще побудем вот так? Я так устал… — Конечно. Я буду здесь сколько потребуется. Она немного покачивается из стороны в сторону, баюкая его в своих руках. Пожалуй, им в самом деле лучше отдохнуть здесь еще. Сад, за которым старательно и неумело ухаживают дети, такой красивый.