«Возбуждение — угроза порядку»

Йокогама утопала в мягком свете витрин. Узкие улицы мерцали неоном, отблески от фар машин скользили по мокрой брусчатке, словно город знал — приближается что-то необычное. Куникида шёл быстро, с папкой в руках, точно отмеряя каждый шаг. Он не опаздывал. Он никогда не опаздывал. Особенно если встреча — с Накахарой Чуей. Всего лишь деловой ужин. Просто обсуждение безопасности. Да, он остроумен. Да, не такой уж и ужасный. Но это не… — Ну надо же, — протянул знакомый, ленивый голос у самого уха. — Такой нарядный. Идёшь на казнь? Куникида вздрогнул и тут же обернулся. Конечно. Дазай. Он стоял, будто вырос из тени, в своём излюбленном плаще и с привычно наглой усмешкой. — Я занят. Поди прочь. — Ты всегда занят, — пожал плечами Дазай. — У тебя вообще когда-нибудь жизнь происходит? Или только расписание, параграф 2.1: «Не дышать без приказа»? Куникида раздражённо выдохнул: — Это деловая встреча. В ресторане. Всё. — А я и не сомневался. Просто… ты выглядишь так, будто собираешься признаться в любви. Или взять в заложники чьё-то чувство стиля. Хотя, может, и то, и другое, — Дазай чуть прищурился. — С кем встреча? — С господином Накахарой. Мы обсуждаем меры взаимодействия между организациями. — А, Чуя. — Дазай хмыкнул. — Романтика. Драки. И… этот голос. Как у визгливой скрипки. Такой очаровательный. Куникида не ответил. Просто ускорил шаг, будто мог убежать от этой болтовни. Но Дазай поравнялся с ним в два ленивых шага: — Странно, знаешь. Обычно ты терпеть не можешь преступников, а тут — сам назначил встречу. Добровольно. В роскошном ресторане. — Мы продуктивно пообщались в прошлый раз, — отрезал Куникида. — У него был здравый взгляд на тактику. И сам он… не такой, каким кажется. Грубый, но толковый. Не всё чёрное — чёрное. Дазай кивнул с притворной серьёзностью: — Ага. Особенно если это рыжее, в обтягивающем костюме и с голосом бармена из якудзы. Убедительно. — …Что ты хочешь этим сказать? — Ничего, ничего, — отмахнулся Дазай. — Просто забавно наблюдать. Обычно ты не приглашаешь преступников на ужин. Ты их арестовываешь. Или цитируешь кодекс. — Это рабочая встреча, — процедил Куникида. — Ты слышал. — Конечно, — кивнул Дазай. — Просто… мне интересно — в тебе вообще есть место для чего-то… более животного? Ну, там, влечения, страсти, спонтанности? — Что ты несёшь? — Да ничего. Просто. Вот, скажем, ты — один. Я — один. Но я, по крайней мере, живу, а не существую по плану. Иногда ведь стоит позволить себе почувствовать что-то. Кого-то. Хотя бы немного… желания. Куникида остановился как вкопанный. Губы дёрнулись, глаза сузились, руки судорожно сжали папку. — Моё мышление не замутнено инстинктами, — заявил он, как будто сдавал экзамен. — Я не трачу силы на ерунду. Я контролирую себя. Мне никто не нужен, чтобы быть эффективным. Дазай поднял бровь. — Даже для… ну, элементарной разрядки? Не бывает же, чтобы ты никогда не чувствовал ни малейшего возбуждения. Ни к кому? — Никогда и к никому — рявкнул Куникида. — Я… Я просто нормальный человек, у которого нет времени на… подобные вещи! Секс — это бессмысленная потеря энергии! Дазай смерил его долгим взглядом. А потом мягко — почти с сочувствием — усмехнулся: — Ты, наверное, в каком-то древнем ордене безбрачия состоял. Рыцари таблиц Excel. У вас там, наверное, девиз: «Возбуждение — угроза порядку». — Хватит! — прошипел Куникида и зашагал дальше, почти сбив каблуком пешеходную плитку. — Я просто интересуюсь, — тихо добавил Дазай, будто ничего не случилось. — Вдруг Чуя… этот коварный рыжий элемент… всё-таки вызовет у тебя хоть какую-то реакцию. Хоть одну искру. Что будешь делать? - Такого не будет,- Куникида не обернулся. Он заходит в ресторан, не сбавляя шага. А Дазай, идя следом, только ухмылялся. Неспешно, как кот, что знает: мышеловка уже поставлена. И приманка внутри слишком аппетитная, чтобы её проигнорировали.

___

Куникида смотрит на часы — они пришли на десять минут раньше. Можно выдохнуть. Забыть все слова Дазая. Настроиться. Это просто деловая встреча. Временное перемирие — ничего больше. Но его мысли упрямо сбиваются в сторону. Нет! Соберись, Куникида. Ты — лицо Детективного агентства.

___

Дверь открывается — и в зал входит он. Чуя Накахара. Сегодня он выглядит намного… Иначе В бордовом костюме, который сидит на нём словно сшит вручную под каждое движение. Слегка растрёпанные волосы с любимой шляпой, лёгкий запах дыма и ночного воздуха, уверенная походка. Он выглядит так, будто только что сошёл с обложки журнала — и при этом небрежно вытер с неё пыль. — Извините за опоздание, — говорит он, вежливо и чуть наспех, — не думал, что вы придёте раньше. Нужно было уладить кое-какие дела. Он опускается на противоположную сторону стола, скользя внимательным взглядом по Куникиде — и задерживая его на Осаму. Подозрительно, холодно, почти с укором. — А он что тут делает? Куникида лишь тяжело вздыхает и машет рукой, мол, не спрашивай. Осаму в это время расплывается в улыбке — довольной, как у кота, увидевшего блюдце со сливками. — Рад тебя видеть, Чуя. Ты сегодня особенно… сногсшибательный, — мурлычет он, вытягивая слова с ленцой, будто пробуя их на вкус. Чуя закатывает глаза, но кивком благодарит за комплимент — вежливо, по-деловому, будто то, что сказал Дазай, было не более чем шумом за окном. — Значит так, — начинает он, выкладывая на стол несколько листов и карту с разметкой района. — План утверждён уже и директором вашего Агентства, и боссом мафии. Суть простая: временное перемирие, совместный контроль за северным портом и нейтральная зона на границе района Х. Дальше — патрулирование пополам, мы делимся инфой с вами, вы — с нами. Если кто-то лезет с третьей стороны, разбираемся вместе. Куникида уже с первых слов выхватывает ручку, делает пометки, кивает. Но через пару минут чувствует… тишину. Странную. Сбоку. Он краем глаза смотрит на Дазая. Тот не делает вообще ничего. Ни записей, ни слов, даже дышит, кажется, медленнее. Он просто смотрит на Чую. Точнее — пожирает глазами. И в его взгляде что-то неуловимое, как будто Осаму вдруг опьянел. Мягкость. Сумасшествие. Восторг. Куникида морщит лоб. «Странно. Его же от алкоголя не развозит вообще.» Он осторожно тыкает Дазая ручкой в бок. Осаму даже не вздрагивает — только слегка моргает, будто выходя из транса. Потом снова улыбается — глупо, как подросток, который увидел свою первую любовь в школьной форме. Куникида тыкает его ещё раз — злее. Дазай закатывает глаза, как будто ему мешают наслаждаться любимой картиной. Затем медленно протягивает руку, берёт Куникиду за подбородок — и поворачивает его лицом к Чуе. — Смотри, — почти шепчет он. Накахара как раз в этот момент говорит что-то о возможных маршрутах патрулей, быстро чертя по карте маршруты. Когда Дазай поворачивает его подбородок к Чуе, Куникида сначала хмурится, недоумевая. Он пытается повернуться обратно, чтобы спросить: «Что ты делаешь?», но пальцы Дазая крепко удерживают его лицо. Приходится снова смотреть вперёд — туда, где Накахара продолжает деловито разъяснять план, указывая на карту. Что-то вдруг начинает плыть. Мир вокруг будто покрывается мягкой дымкой. Звук уходит вглубь, словно через толстое стекло. Вакум. Голос Чуи всё ещё звучит, но слова теряют форму — становятся чем-то вязким, сладким, как мёд, текущий прямо в уши. Куникида смотрит на него — и не может оторваться. Вот Чуя заправляет прядь рыжих волос за ухо, не отрывая взгляда от карты. Вот его ресницы дрожат, когда он моргает — густые, длинные, почти нереальные. Пальцы — тонкие, ловкие, ухоженные — удерживают металлическую ручку, вычерчивая линии маршрута с точностью хирурга. Каждое движение — как танец, плавное и небрежно прекрасное. Куникида почти перестаёт дышать. Он не слышит, что говорит Чуя. Он не записывает. Он даже не думает. Он просто смотрит — с широко открытыми глазами, как будто в первый раз видит свет. И этот свет — исходит от Накахары. Он заворожён. Как под гипнозом. Чуя будто сияет — нет, не фигурально. И этот свет проникает в каждую клетку, обволакивает и глушит всё остальное. Но хуже всего — это губы. Глаза Куникиды, скользнув по лицу Накахары, останавливаются на них — и уже не двигаются. Губы Чуи — мягкие, чуть полные, идеального розового оттенка, как лепестки цветка, ещё не тронутого дождём. Они двигаются, когда он говорит, и Куникиде кажется, что он чувствует их гораздо больше, чем понимает слова. Он может поклясться — если бы прикоснулся к ним пальцами, они были бы такими же тёплыми, какими кажутся на вид. Манящими. Податливыми. Сладкими, даже не пробуя на вкус. И когда Чуя, сделав паузу, чуть прикусывает пересохшую нижнюю губу и проводит по ней языком — Куникиду скручивает. Где-то внутри, под рёбрами, в животе, в горле — всё напрягается, сжимается, дрожит. Он чувствует это телом, как будто всё внутри слилось в одну раскалённую точку. Его дыхание сбивается. В глазах — плывёт. Он с трудом остаётся в вертикальном положении. «Господи. Что происходит.» Он не знает, где заканчиваются мысли, и начинается ощущение. Не знает, где он — в ресторане, на встрече, или в каком-то ином измерении, где Чуя Накахара говорит только для него. Где он — центр этой вселенной. Центр, который вот-вот рухнет. И когда Чуя наконец поднимает свои небесные глаза, уловив эти взгляды, всё в Куникиде резко замирает. Румянец поднимается по шее, заливая скулы. И, возможно, ему будет потом ужасно стыдно — ведь он не услышал ни одного пункта плана. Но это будет после.

___

Чуя, увлечённо рассказывавший план больше десяти минут без остановки, наконец делает паузу. Его голос слегка охрип, и он тянется к стакану с водой. Пока отпивает — ненадолго отрывает взгляд от карты и машинально поднимает глаза. На той стороне стола — странная картина. Куникида смотрит на него с каким-то затуманенным, почти болезненным выражением. Щёки — пунцовые. Губы приоткрыты. Взгляд — потерянный. А рядом — Дазай. Вальяжно развалился, с тем самым ленивым, кошачьим выражением, когда всё идёт так, как он и хотел. Он почти мурлычет, не отводя глаз от Чуи. Чуя приподнимает бровь. Кашляет, притворно и выразительно, чтобы привлечь их внимание. — Всё понятно? — спокойно спрашивает он, отпуская стакан. Взгляд скользит от одного к другому. Дазай только расплывается в ещё более довольной ухмылке, лениво жмурясь, как будто ему только что сделали массаж головы. Его совершенно устраивает происходящее. А вот Куникида… Словно в него метнули копьё. Он резко моргает, будто выныривает из воды. Щёки у него уже не просто красные — багровые. Уши тоже. Даже шея. Он нервно откашливается, торопливо поправляет очки и делает вид, что вот-вот заговорит — но слов нет. Только короткий, неловкий вдох. — Разумеется, всё понятно, — бурчит он, избегая смотреть на Чую. Его глаза метаются куда угодно — на карту, в блокнот, в окно, на потолок — только бы не встретиться взглядом с тем, кого он минуту назад мысленно называл ангелом. Ангелом в бордовом костюме. И самое страшное — он не помнит ни одного слова из плана. Дазай наконец хмыкает, подаёт голос впервые за весь вечер — растянуто, мурлыча, с ленивой полуулыбкой, как будто только сейчас проснулся, хотя весь вечер был на взводе: — Он тоже под твоими чарами, как и я, Чуя~… Что же ты творишь с обычными смертными, вводишь нормальных людей в гей-панику? Он приподнимается с кресла плавно, не спеша, потягиваясь как кот, которому лень — но который точно знает, как действует на окружающих. Куникида, услышав это, резко оборачивается, рот приоткрыт, глаза полны ужаса. — Ч-что?! Нет! Это не так! Я просто… Я внимательно слушал! У меня не… это не… гей-паника! — выстреливает он, явно не собираясь говорить именно это, но от напряжения всё смешивается, и выходит именно это. Молчание. Дазай ухмыляется ещё шире. Чуя хмыкает в ответ, чуть склоняя голову, и — на удивление — не язвит. Он просто мягко улыбается, собирает бумаги и, аккуратно их выровняв, протягивает пачку Дазаю. — Всё, как просил, — говорит он просто. — Сделал копии. Куникида моргает. — Копии?.. Ты… просил?.. — Ну конечно, — мурлычет Осаму, принимая бумаги и кидая лукавый взгляд на Куникиду. — Я же знал, что ты будешь… не совсем в себе. Шестерёнки в голове Куникиды медленно, с лязгом, начинают вращаться. Значит, это… всё было заранее? Он поднимает глаза — и как раз в этот момент Чуя оказывается рядом с креслом Дазая. Стоит за его спиной, глядя на Куникиду через плечо Осаму, взгляд чуть лукавый, но всё ещё мягкий. Дазай в это время буквально трется о его руку щекой, как довольный кот, почти мурлыча: — Ну дааай… мне же нужно поощрение… — напевает он, прищуриваясь от удовольствия. Чуя закатывает глаза, но медленно кладёт ладонь ему на макушку, пальцы вплетаются в густые волосы. Начинает массировать кожу головы. Движения уверенные, знающие, как будто он делал это уже сто раз. — М-м… вот так, да… — выдыхает Дазай с блаженством, почти расплываясь в кресле. Куникида сидит, как вкопанный. Он молча смотрит на эту сцену — и в какой-то момент осознаёт: Это ловушка. Это всё было спланировано. Они хотели смутить его. Дазай. Чуя. Оба. И хуже всего — это сработало. Он хочет вскочить, возмутиться, начать обвинять, но… вместо этого у него просто открывается рот. И не закрывается. Он сидит, как статуя, челюсть отвисла, глаза расширены до предела. — Я же говорил, до него не дойдёт, — мурлычет Дазай, закинув голову назад и поднимая глаза на Чую. — Требую оплату за свой труд! — Ублюдок, — устало цыкает Чуя, но послушно наклоняется, неудобно, боком, голова слегка под углом… и касается губ Дазая. Поцелуй короткий, но неформальный. Не театральный. Лёгкий, уверенный, ленивый — как будто им не впервые так. Куникида в этот момент застывает. Он больше не может дышать. Он не может моргать. Он просто… не понимает. Ни, как он тут оказался. Ни, как это вообще стало его реальностью. Ни, как это всё вообще стало частью переговоров. Шаги. Лёгкие, почти неслышные. Чуя медленно подходит, лениво, с тем самым выражением на лице, которое уже стало для Куникиды опасным — смесь насмешки, мягкости и чего-то совершенно разрушительного. Он не говорит ни слова. Просто подходит и садится рядом. Нет —на подлокотник кресла, в опасной близости. Бедро скользит вдоль плеча Куникиды, почти касается. И потом — обнимает одной рукой за шею, как будто они давно знакомы. Пальцы ложатся на кожу. Тепло. Куникида резко замирает. И в тот момент, когда думает, что это всё — пик, Чуя другой рукой поддевает его подбородок. — Посмотри на меня, — почти мурлычет он. И Куникида смотрит. Медленно поднимает глаза, как будто под гипнозом. Глаза в глаза. Чуя наклоняется ближе, будто тянется что-то прошептать — но вместо слов его губы едва не касаются губ Куникиды. Его дыхание тёплое, пряное, почти обволакивающее. — А ты точно уверен теперь в своих словах? — шепчет он прямо в его губы. Голос мягкий, с хрипотцой. Слишком близко. Слишком интимно. У Куникиды перехватывает дыхание. Он замирает — от этого голоса, от этой близости, от Чуи, который будто впечатывается в его воздух. Губы… так близко. Секунда — и он бы… он поцеловал его, чёрт побери. И этого было бы недостаточно. А потом — Чуино колено легко скользит по внутренней стороне его бедра. Неспешно, игриво, уверенно. Как будто проверяет прочность. Провоцирует. Сам хочет, но ждет действий от другого. У Куникиды в глазах темнеет. Он судорожно втягивает воздух, весь напрягся, взгляд мечется — то на губы, влажные, манящие, то в яркие, почти светящиеся глаза Чуи. Он возбуждён до предела. Он даже не осознаёт, что сжал кулаки — будто это может спасти его от взрыва. На другом конце выделенной им комнаты ресторана — у практически выхода, прислонившись плечом к двери, стоит Дазай. Он наблюдает за ними. Взгляд цепкий, губы прикушены. Он ни на секунду не отрывается от бывшего и нынешнего напарников. Чуя облизывает губы — быстро, нервно. Кажется, он ожидал другого. Его глаза чуть грустнеют, он уже отстраняется, убирая руку… Но Куникида внезапно тянется вперёд и хватает его за шею. Грубее, чем хотел. Сильнее, чем следовало. И затягивает в жадный, почти хищный поцелуй. Его пальцы зарываются в мягкие рыжие волосы. Губы настойчивые, жадные, отчаянные. Будто это единственный глоток воздуха в жизни. Чуя стонет прямо в поцелуй, почти обмякая. Он пересаживается, плавным движением перекидывая ногу — и оказывается у Куникиды на коленях, прямо на бёдрах. Чуя двигает бедрами, будто случайно, но слишком чётко — он скользит пятой точкой по напряжённому паху Куникиды, и тот вздрагивает. Звук, что срывается у него с губ, слишком сдавлен, чтобы быть приличным. Дазай жмурится. Проходит несколько долгих секунд. Слишком долгих. Воздух гудит от напряжения. И тогда Дазай подаёт голос: — Эй! Вы там вообще о приличии слышали?! Я тоже, между прочим, здесь! Может, хоть пригласили бы меня?! Голос обиженный, как у ребёнка, которого забыли позвать на вечеринку. Чуя с шумом отрывается от Куникиды, дыша загнано. Щёки пунцовые. Губы покусаны. Он медленно встаёт, как будто с неохотой. Поправляет пиджак. Потом — свою шляпу. Поворачивается к Дазаю: — Ты сам себе мешаешь, Осаму. И показывая ему средний палец — подмигивает, лениво. Куникида сидит, как будто пережил небольшой взрыв в голове. Красный, тяжело дышащий, с растрёпанными волосами и расстёгнутым воротом. Он не говорит ни слова. Чуя, уже на выходе, задерживается у двери. Оборачивается. И говорит: — Если захочешь повторить… только не молчи. Умеешь ты горячо целоваться, Очкарик. — и снова подмигивает. Дверь закрывается за ним. Дазай фыркает что-то себе под нос, в духе “Мразь, конечно. Ещё и изящная мразь.” А Куникида сидит в кресле, в полном шоке. И думает только одно: «Какого чёрта я вообще попал в это… и почему мне хочется ещё?» И — замирает, потому что вспоминает его диалог с Дазаем до всей этой нелепой встречи. Куникида с силой закрывает лицо рукой. — Дазай, ты… ты ублюдок. И слышит довольный смешок рядом.