Лилит

Нил

Нил первым замечает это в кармане тишины после тренировки. Эндрю прислоняется к дальней стене корта, скрестив руки на груди, неподвижный и как всегда непроницаемый. Остальные расходятся, царапая пол ракетками, слишком громко смеются, выплескивая энергию, которая бывает только тогда, когда ты выложился до изнеможения и во рту кровь от удара локтем. Нил вытирает лицо подолом джерси. Снова бросает взгляд на Эндрю. Что-то не так. Оу. Эндрю не курит. Это изменение застает его врасплох. Ни зажатой в пальцах сигареты, ни серебряного портсигара, ловко извлеченного из кармана спортивной сумки. Только Эндрю, неподвижный, как картина, наблюдающий за другими, словно они все ниже его. Что нормально. Отсутствие дыма — нет. Нил ничего не говорит. Не сразу. Но позже, когда они оказываются в раздевалке и Эндрю, усевшись на скамейку перед своим шкафчиком, аккуратно разворачивает пластинку мятной жвачки, Нил не может удержаться. — Ты бросил? — спрашивает он, кивая на теперь уже пустой карман Эндрю. Эндрю поднимает невозмутимый взгляд. — Нет. — Это не сигарета, — говорит Нил, указывая на жвачку между зубами Эндрю. — Ты наблюдательный, — говорит Эндрю. — Может быть, в следующий раз ты расскажешь мне, какого цвета небо. Нил не продолжает. Он не настолько глуп, чтобы настаивать. Но несколько дней спустя он ловит Эндрю в середине движения — рука тянется к карману, который пуст, пальцы рефлекторно сжимаются. Все проходит за полсекунды, сменяясь жвачкой. Или тишиной. Или предупреждающим щелчком молнии на его сумке с ракетками. Нил больше ничего не говорит. Но он наблюдает. Он подождёт, пока Эндрю сам придет к нему.

Рене

По воскресеньям в столовой тихо. Большинство Лис еще спят или делают вид, что спят, зализывают синяки и закрывают долги по домашним заданиям. Рене приходит рано, как всегда, и удивляется, увидев, что Эндрю уже сидит за столом, а перед ним стоит дымящаяся чашка. Она улыбается и садится напротив него. — Ты рано встал, — говорит она. Эндрю не поднимает глаз от своего напитка. — Да. Ее взгляд падает на маленькую миску, стоящую перед кружкой Эндрю. Семечки подсолнуха. Большой и указательный пальцы опускаются, подносятся ко рту, затем раздается треск между зубами. Затем еще один. И еще. — Новая привычка? — мягко спрашивает она. Он поднимает взгляд. — Нет. Она ждет, терпеливая, тихая в своем спокойствии. Ждет, когда Эндрю продолжит. — Разрушаю старую, — наконец говорит Эндрю. Похоже, он уже жалеет, что ответил. Рене кивает, принимая это как правду. Она не лезет в чужие дела. Никогда.

Кевин

Эндрю был трудным. Не то чтобы это было ново. Они в раздевалке, смотрят видеозапись матча, и Эндрю стоит, прислонившись к дальней стене, скрестив руки на груди, а вокруг большого пальца у него обмотана тонкая красная резинка. Сначала Кевин пытается не обращать внимания на этот звук. Тихий щелчок. Щелчок. Щелчок. Но это не прекращается: резинка туго натягивается, а затем отпускается, ударяя по руке Эндрю в ритме стаккато, точном и все более раздражающем. — Прекрати, — наконец резко говорит Кевин. Эндрю с преувеличенной медлительностью поворачивает голову. Их взгляды встречаются. И Эндрю снова щелкает резинкой. Намеренно. Кевин бормочет ругательства и снова поворачивается к экрану, но теперь он замечает кое-что еще: беспокойное постукивание ботинка Эндрю по кафелю, слабый блеск пота на виске, несмотря на то, что в комнате было прохладно, и сжатую челюсть, как будто он жует что-то невидимое и горькое. Кевин не спрашивает.

Ники

Ники заходит в гостиную после ночного кошмара, в котором он не признается. Он наполовину надеется на остатки десерта из запасов Эндрю в холодильнике, наполовину на то, что найдет кого-то, с кем поговорить — желательно, не с Аароном и уж точно не с Кевином. Вместо этого он находит Эндрю, свернувшегося калачиком на диване в полумраке, в черной толстовке с капюшоном, натянутым на голову, и уставившегося в телевизор, забитый статическими помехами, на котором идет какое-то ужасное судебное реалити-шоу. Звук еле слышен, но его достаточно, чтобы услышать, как кто-то кричит: «Ваша честь, это слухи!» перед тем, как его слова были зацензурены. Ники моргает. Необычно встретить Эндрю здесь в такой час, но это первый раз, когда он видит комнату без ее привычной дымки — густой дым, который окутывает Эндрю, как броня, теперь отсутствует. — Ого, — говорит он. — Без сигареты? Кто ты такой и что ты сделал с нашим местным криптидом? Эндрю не смотрит на него. Просто уставился на экран, как будто тот должен ему денег. Ники озабоченно пересекает комнату, забыв о набеге на холодильник. — Слишком поглощен шоу, чтобы найти зажигалку? Эндрю, наконец, поднимает на него взгляд, и в его глазах присутствует такая странная усталость, не от нехватки сна, а от чего-то более напряженного. Глубокое, едва сдерживаемое разочарование. — Конечно, — говорит он низким, ровным и раздраженным голосом. Ники знает, что не стоит настаивать, когда Эндрю говорит таким тоном. Он поднимает руки в притворной капитуляции. — …Понял. Не мое дело. Он больше не упоминает об этом, но на следующий день пишет Аарону, чтобы проверить. Аарон не отвечает.

Аарон

Аарон не задает вопросов, на которые не хочет получить ответы. Это правило Миньрдов. Тем не менее, он не может не прищуриться, когда видит, как Эндрю моет свою машину, словно она лично его обидела. Двери открыты, окна опущены, а в салоне агрессивно пахнет освежителем воздуха с ароматом лимона. На крыше баллончик с Фебризом. В одной руке шланг от пылесоса. Движения Эндрю быстрые, методичные, как будто он счищает что-то невидимое с ткани. Аарон прислоняется к двери, скрестив руки. — Что, черт возьми, ты делаешь? Эндрю не поднимает глаз. — Уничтожаю улики. Аарон фыркает. — Ага. Серьезно. Эндрю выпрямляется, его глаза ничего не выражают. — Имело бы значение, если бы я тебе сказал? Аарон пожимает плечами, но теперь в его глазах мелькает интерес. — Наверное, нет. Через несколько дней они едут на машине в магазин. Аарон уже почти пристегнулся, когда до него доходит: лимонный аромат все еще здесь. Он не выветрился. Его не поглотил дым. Он по-прежнему резкий и искусственный, прилипший к вентиляционным отверстиям и обивке сидений. Он моргает, почти впечатленный. Прошло уже несколько дней, и Эндрю каким-то образом удалось сохранить всё в таком виде — нет новых следов ожогов на приборной панели, нет пепла, застрявшего в подстаканниках, нет следов обычной никотиновой дымки, въевшейся в металл автомобиля. ...Может, он перестал курить в машине. Эта мысль не покидает его. Но Аарон не спрашивает. И Эндрю не говорит.

+1 Ваймак

Ваймак распознает ломку, когда видит ее. К сожалению, он видел это больше раз, чем хочет сосчитать: нервные первокурсники со слишком большой историей, старшеклассники, меняющие один порок на другой. Он не гордится тем, что замечает это — дрожь, тишина, беспокойство, которое никуда не девается, но, по крайней мере, есть кто-то, кто это замечает. Как бы он ни любил притворяться, что не имеет отношения к их личной жизни, но он прекрасно понимает, кого обманывает. Он слишком долго проработал на этой работе и видел слишком много детей, которые срывались. Если он сможет уделить хотя бы одному из них немного внимания, то именно это он и сделает. Даже если это просто держать дверь открытой. Сейчас ломка читается на лице Эндрю Миньяра. Это заметно по тому, как Эндрю рано приходит на тренировку, просто чтобы посидеть в тишине, скрестив руки на груди и сжав челюсти. Это видно по теням у него под глазами, по неподвижности, которая больше похожа на напряжение, чем на спокойствие. Он тише, чем обычно, а это о чем-то говорит. Меньше готов к вспышкам, больше похоже, что он бережет свою энергию для чего-то, чего никто другой не видит. Ваймак замечает, как Эндрю задерживается после просмотра видео, сидя так, словно ждет повода остаться, или, может быть, хочет, чтобы кто-нибудь ему его дал. Как будто борьбе, которую он привык носить в своей груди, некуда деться, и он не совсем понимает, что делать с этой пустотой. Но больше всего Ваймак замечает отсутствие. Нет дыма, тянущегося за Эндрю, когда он проходит мимо. Нет окурков, вдавленных в асфальт возле общежития. Нет привычного металлического щелчка зажигалки, которая раньше танцевала между его пальцами, как привязь. Ваймак ничего не комментирует. Сначала. До того дня, когда Эндрю появился у дверей его офиса — не для встречи, не для того, чтобы пожаловаться, просто... стоял там. Молчаливая фигура в дверном проеме. Он не стучал. Просто ждал, пока Ваймак не поднимет взгляд и не кивнет подбородком в сторону стула. — Дерьмово выглядишь, — говорит Ваймак. Эндрю с тихим выдохом опускается на стул. — Спасибо. Ты тоже. Ваймак поднимается со стула и наливает две кружки кофе из кофейника, который старше, чем большинство его игроков. Черный, горький, без изысков. На обратном пути он без слов протягивает одну из кружек через стол. — Чертовски тяжело, не так ли? — говорит Ваймак, наблюдая за ним. Эндрю не отвечает. Но он берет кружку, сжимает ее в руках, словно она может прожечь дыру в его ладонях, и делает глоток. — Я бросил курить двадцать лет назад, — тихо говорит Ваймак. — Это было нелегко и тогда, и сейчас. Ты не перестаешь этого хотеть — ты просто учишься говорить себе «нет». Эндрю смотрит в свой кофе, словно что-то в нем вычитывая. Затем тихо: — Так в чем же секрет? Ваймак тяжело вздыхает, почти смеется. — Найди что-нибудь похуже, к чему можно пристраститься. Эндрю поднимает кружку в медленном, сардоническом тосте. — Уже нашел. Это называется экси. Ваймак сухо улыбается. Некоторое время они сидят в тишине, не чувствуя неловкости, но и не совсем в покое. Просто разделенное пространство между двумя мужчинами, которые знают, что значит преодолевать свои худшие побуждения. Сражаться в битвах, которых никто не видит, и выигрывать их шаг за шагом. В конце концов, Эндрю встает. Он уже на полпути к двери, когда Ваймак снова заговаривает. — Миньярд. Эндрю останавливается, не поворачивается, просто ждет. — У тебя получается лучше, чем ты думаешь, — говорит Ваймак. Ответа нет. Но кивок Эндрю резкий, искренний. Такой, который говорит, что он услышал. Такой, который говорит, что он может в это поверить. Затем он уходит, и Ваймак снова погружается в молчание. Это не совсем вопрос, но это только начало.