Вожделение

      – Wie unerträglich das ist! Ich hasse es…       Бенкендорф наполняет воздухом лёгкие и с силой затягивает корсет, который сдавливает рёбра до болезненного хруста и сминает внутренние органы так, будто лепит из нескольких один целый. Он мычит сквозь зубы, завязывая долгожданный узел из кончиков атласной ленты, и облегчённо выдыхает, когда затёкшие руки, наконец, расслабляются, всё ещё подрагивая после мучительной шнуровки на спине. Александр опускает плечи вниз, вытягивая шею, и прокручивает головой, разминая мышцы.       Ощущения скованного туловища и утянутого живота неприятны; тело впервые находится в подобных тисках и оттого словно теряет способность к движению. Граф покидает пределы ширмы и медленно подходит к зеркалу, уже страшась собственного отражения, точнее, того, что это отражение может ему понравиться, и с любопытством взирает на себя.       Упругая ткань сидит вплотную, делает торс более симметричным и ровным, выделяя талию и скрывая под собой все недостатки стареющего тела. Будучи светло-розовой, она сливается с белоснежной кожей, но при этом подчёркивает яркость карих глаз и седину волос. Около лямок присутствуют два небольших атласных банта, очевидно выполнявших исключительно декоративную функцию, поскольку на них ничего не держится, кроме появившейся на мгновение улыбки Бенкендорфа, которого смешит то, что из всех корсетов супруги, запрятанных в глубине сундука, он вытащил именно этот. Чёртов розовый корсет с бантиками. Что ж, удачно. Как раз под цвет тонких чулок, что нашлись в других залежах вещей Елизаветы Андреевны и были подвязаны, благо, белыми лентами.       Одежда, украшающая худощавые ноги, уже прячется под тёмно-синими брюками, а те, в свою очередь, до колен укрываются ботфортами, поэтому Бенкендорф выглядит несколько комично в данный момент и, что начинает его беспокоить, даже привлекательно. Сочетание грубой военной формы с нежнейшим предметом женского гардероба будоражит кровь, что приливает к лицу и придаёт графу поистине кукольный вид. Смотрится это необычно и соблазнительно.       Николай оценит.       Бенкендорф возбуждается от этой мысли и вдруг перестаёт жалеть, что проиграл вчера ту злосчастную партию в теннис императору и его новому дружку – известному любителю испить крови шефа жандармов – Александру Пушкину.              Изначально предложение государя о том, что к их игре присоединится ссыльный поэт, воспринялось графом крайне негативно. Дошло вплоть до нецензурных возмущений на немецком. Единственный аргумент, который убедил Бенкендорфа согласиться на нахождение в одном помещении с Пушкиным более пяти минут, был озвучен Николаем между генеральских ног.       Оказавшись с писателем на корте, Александр заметил, как тот неуверенно держит ракетку и неловко оглядывается по сторонам, и усмехнулся, представляя, какие сильные подачи будет ему направлять в надежде попасть хоть раз в кудрявую голову. Это самодовольное и увеселительное состояние не могло остаться без внимания императора, который вальяжно, держа ракетку под рукой, подошёл к графу.       – Чему так несказанно радуетесь, Александр Христофорович? – тонкие губы вытянулись в лисью улыбку, превратив государя в настоящего хищника.       – Победе, Николай Павлович, – несмотря на то, что Бенкендорф был ниже ростом, взирал он на императора словно свысока.       – В вашей команде старый камердинер.       – А в вашей – оболтус, не умеющий пользоваться ракеткой, – генерал мотнул головой в сторону поэта, который озадаченно рассматривал поданную ему тряпку, которой предполагалось натирание рукояти.       – Новичкам везёт.       – Не в этот раз.       Наглая ухмылка Александра мгновенно разожгла дух азарта в Николае, и он воодушевлённо произнёс, протянув руку:       – Спорим? – и после уверенного кивка добавил: – Проигравший весь день носит женское бельё.       Представляя стройного высокого государя в дамских тканях, Бенкендорф похотливо улыбнулся и охотно пожал руку. И доспорился. Пропустил подачу Николая, засмотревшись на его длинные ноги, а после – получил подарок в лоб от того самого оболтуса.       

***

             Александр Христофорович приезжает во дворец позднее обычного и спешно направляется в кабинет, где его, опаздывающего, скорее всего, ждут уже не только остальные министры, но и сам государь. Минуя один коридор за другим, Бенкендорф повторяет в голове речь, приготовленную к собранию, и от подступившего волнения сжимает папку с отчётами до белых кончиков пальцев. Ему остаётся лишь два поворота, как вдруг его резко хватают за предплечье и тянут в сторону, за угол. Прижимают к мраморной колонне и накрывают губы поцелуем, требовательным и пленительным.       Николай.       Губы начинают настойчиво сминать друг друга, нагло съедая вырывающиеся стоны и превращая их в едва слышимый скулёж. Папка тут же летит на пол, а руки Бенкендорфа перемещаются на шею императора, залезая пальцами под воротник, прижимаясь к разгорячённой коже. Романов, в свою очередь, сдавливает талию любовника и скользит ладонями по бокам, ощупывая податливое тело. Под плотной тканью мундира чувствуется что-то жёсткое, что мешает государю стискивать генеральскую одежду вместе с мягкой кожей, и тот прекращает ласки, отстраняясь от лица Александра на крохотные сантиметры.       Император опаляет дыханием искусанные губы графа, пока цепляет пальцами заправленную рубашку и проникает под неё, касаясь выпирающих костяшек корсета, и проводит по ним вдоль, впечатывая сильнее в кожу.       – Вы с достоинством признали поражение, Александр Христофорович, – Николай теснее прижимается к Бенкендорфу, раздвигая коленом его ноги.       – Не представляете, с каким… – граф жадно глотает воздух, стараясь выровнять дыхание, что за счёт чёртового корсета даётся сложнее.       – М-м-м, – государь давит его уже всем телом, так усердно, что генерал ощущает, как в низ живота приятно упирается возбуждённая плоть. – Взял бы вас прямо здесь, Александр Христофорович, но оставлю до вечера, – он целует в мочку уха и облизывает его. – Съем вместо десерта на ужин.       Бенкендорф блаженно прикрывает глаза, прислоняя голову к холодному мрамору, пока Николай продолжает ласки языком.       

***

             Солнце постепенно опускается за горизонт, непринуждённо намекая об окончании рабочего дня, и Николай Павлович, закончив с государственными делами, покидает кабинет и направляется в обеденную залу, где, помимо ужина, его ожидает смиренно восседающий за столом Бенкендорф.       Предвкушая сладость сегодняшнего вечера, император воодушевляется, возвращается к жизни, и на его лице появляется улыбка. Усталость, что накопилась за день, в миг исчезает, когда его мысли заполняются фантазиями об облачённом в женское бельё генерале. Брюки уже натягиваются под приятным давлением возбуждённого органа, и Николай решает сперва забрать одну вещицу из спальни. Он почему-то уже не уверен, что они с Бенкендорфом успеют до неё добраться.       И нужно бы передать графу предупреждение о задержке на трапезу, чтобы тот не волновался излишне, но император, следуя в собственные покои, не встречает ни одного слуги. Его лицо багровеет, а ногти нещадно впиваются в ладони. Да куда ж все подевались?! Стук каблуков становится резче и звонче, кажется, будто мрамор под ними вот-вот треснет, как и терпение государя, который в очередном пролёте никого не наблюдает. Нет, он не просто выговор сделает, он лишит части жалованья за такую халатность! Что за вопиющая наглость?! И лишь останавливаясь напротив дверей, скрывающий за собой его спальню, Николай вспоминает, кому разрешается вести себя столь нахально и бесстыдно, и замирает, задерживая ладонь на позолоченной ручке двери.       Яростный пыл постепенно остывает и вместо него разгорается манящее пламя страстей. И теперь щёки императора горят по той причине, что находится за дверьми. Романов тихо приоткрывает их и встречается взглядом с тёмными карими глазами, чей обладатель стоит возле письменного стола, опираясь на него ягодицами. Руки и ноги его скрещены, а голова чуть наклонена вбок.       Завораживающе. Притягательно. Он готов уже стать на колени, но пока рано, и он сдерживается, однако оторваться не в состоянии. Николай, не поворачиваясь, закрывает за собой двери и щёлкает замком, что удивительно быстро нашёлся на ощупь.       Император медленно подходит к Бенкендорфу и в привычном жесте опускает руки на его талию, притягивая и чувствуя, как его плечи властно сжимаются ладонями генерала.       – Интересный ход, – уголок его губ приподнимается, придавая лицу хищный вид. – А если я всё же голоден?       – У вас есть я.       – И мне этого хватит на первое, второе и десерт? – Николай склоняется к губам Александра и проводит по ним своими.       – Eure Kaiserliche Majestätо, – шепчет Бенкендорф, ощущая, как императорские уста смыкаются на щеке, словно поедают её, – вам останется даже на завтрак.       – Ах! Какой талантливый у меня генерал, определённо знающий своё дело. Надо будет выделить ему ранг выше. Qu'en pensez-vous? – мурчание государя слышится над ухом. – «Ваше Высокопревосходительство». Так властно, и я от этих двух слов готов излиться на ваш мундир…       Александр резко перемещает руку на затылок, стягивая волосы и разворачивая голову Николая так, что их губы в миг встречаются в голодном поцелуе, поглощающем их без остатка. Языки переплетаются и ласкают друг друга, проникая в рот как можно глубже. Кислород заканчивается в первые секунды, но Бенкендорфа, у которого и так лёгкие весь день не могли нормально дышать, это не останавливает. Наоборот, он сильнее припадает к государю, сдавливая его равносильно тому, как жмёт его корсет.       Николай опускает руки под ягодицы и подсаживает Александра на стол, удобно располагаясь между ног, что охватывают его вокруг талии. Огладив бёдра, император приступает к расстёгиванию мундира, постанывая от пылких ласк графа. Он легко справляется с верхней одеждой, причём, как и со своей, стаскивает платки и рвёт пуговицы на рубашке Бенкендорфа, что разлетаются в стороны, падая на раскиданные ранее бумаги. Хлопковая ткань срывается с плеч, открывая государю вид на прелестный дамский корсет.       Романов разрывает череду жадных, упоительных поцелуев и, шумно дыша, любуются генералом. Проводит ладонями по ткани, движется вверх, накрывает грудь, надавливая большими пальцами на соски, на что граф изгибается, усиливая трение между чувствительными горошинами и жёсткой тканью, и протяжно стонет.       Александр охватывает руками тонкую шею и притягивает Николая так, что кончики их носов соприкасаются и начинают плавно обводить друг друга. Вместе с этим граф как бы невзначай трётся пахом об императора и произносит ровно в губы:       – Ich will Sie. Bitte…       От столь интимного шёпота на немецком кожа Романова покрывается мурашками, и в животе стягивается узел, передавая подступившее возбуждение ниже, где оно и так накалено до предела.       – Повторите.       И Бенкендорф выполняет просьбу, неоднократно, пока государь избавляет его от сапог и снимает брюки вместе с бельём, и ахает, когда замечает чулки и два аккуратных бантика, что удерживают их. Взгляд Николая начинает темнеть, покрываясь пеленой вожделения, и руки невесомо проскальзывают от щиколоток к бёдрам и вновь закидывают их на талию.       – Vous me surprenez, Александр Христофорович, – с придыханием произносит Николай, приспуская штаны и освобождая набухший член.       – Коля…       – Т-ш-ш, – палец императора в миг оказывается на тонких губах, а другая рука тянется к верхнему ящику стола, находящемуся как раз сбоку от графа. – Не переживай, всё здесь, – и достаёт из него маленький флакон из тёмного стекла.       – Погляжу, вы занимательно работаете, Николай Павлович, – хмурится Бенкендорф, вспоминая, как пару дней назад прятал его в нижний ящик комода.       – Александр Христофорович, к сожалению, вы не всегда рядом, – Николай обильно смазывает два пальца маслом. – Но я всегда в мыслях о вас, – и медленно вводит их в Александра, наблюдая за его извиваниями и наслаждаясь скулящим стоном.       Спустя несколько слабых толчков император заменяет пальцы на член, аккуратно погружая его внутрь. Входит до основания и останавливается, ловя губы Александра и захватывая их в очередной долгий поцелуй, пока тот вновь заводит руки за голову и жмётся к нему словно юная девица. Николай начинает медленно двигаться, а Бенкендорф в таком же плавном ритме подаётся ему навстречу, и они в унисон постанывают от тянущегося удовольствия, сливаясь воедино в своих чувствах.       Одну руку император заводит за спину и скользит ладонью по корсету, оставляя на нём остатки масла, втирая её в гладкую ткань, а другой – подхватывает графа под коленом, приподнимая ногу.       – Бенкендорф, вы как дорогая куртизанка, – усмехается Романов, резче толкаясь в него и выбивая ещё больше ласкающих слух гортанных стонов.       – Нет, – еле слышно звучит в ответ, – я любимая фаворитка императора.       Николай довольствуется и вновь завладевает ртом Александра, наслаждаясь тем, как он изгибается в удушающем корсете и как соблазнительно подтягивает ноги, что вздрагивают при каждом толчке, интенсивность которых начинает постепенно нарастать. Хлюпающие звуки наполняют комнату, а пошатывающийся стол начинает тихо скрипеть о паркет, теряя с себя ещё больше бумаг и письменных принадлежностей.       Государь грубо хватает Бенкендорфа за бёдра, располагаясь удобнее, ускоряется и спустя пару минут изливается в него, утыкаясь носом в основание шеи, чуть ли не рыча.       Александр откидывает голову назад и вбирает ртом воздух. Он не успевает прийти в себя, как чувствует, что Николай тянет его за ноги вниз, вынуждая слезть со стола, и опускается на колени, расслабляя шарф.       – Постой, – Бенкендорф кладёт руки на плечи Романова и тут же считывает непонимание в его глазах. – Давай на кровати, пожалуйста. У меня и так колени болят.       Император заливается смехом, что также подначивает шефа жандармов улыбнуться, и они, цепляясь за руки, направляются к постели. Бенкендорф опускается на мягкие одеяла, упираясь в них руками, и исступлённо взирает, как Николай избавляет себя от остатков одежды и как пленительно падает ему в ноги, хватаясь за бёдра и закидывая одно из них себе на плечо. А дальше Александр теряется в ощущениях.             

***

             Заканчивают они, когда солнце уже зашло за горизонт, погрузив город в приятную темноту.       Государь полулежит на подушках, обнимая пристроившегося под боком генерала, голова которого покоится на его груди. Длинными пальцами Николай перебирает седеющие пряди, закручивая их на фаланги и после – распуская.       Где-то в их ногах валяется корсет, который он снял с Бенкендорфа во время второго захода, иначе несчастный генерал либо задохнулся в нём, либо смог бы отдышаться только к утру, когда его вновь будут нагло брать на императорском ложе. А прелестные розовые чулки, в конце концов, постигли участь чуть ли не каждой второй их рубашки, когда под рукой не оказывается полотенца или тряпки, которую не жалко.       – Из вас вышла прекрасная женщина, – Николай целует Бенкендорфа в макушку. – Мне понравилось.       – Разумеется, я ведь учился у лучшего, – усмехается Александр, приподнимаясь и ехидно заглядывая в янтарные глаза.       – Стало быть, ученик превзошёл учителя? – Романов хитро щурится, изгибая бровь. – Подарю вам свой портрет. Повесите в новом кабинете.