Одержимость

И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.

      Бенкендорф, устало склонив голову, разбирал очередное творение Пушкина. Губы презрительно кривились, а острый взгляд моментально отыскивал строчку, которую можно подвергнуть цензуре. Будь его воля, выбросил бы даже не читая. Но внутренняя справедливость, от которой никак не удается избавиться, требует быть честным. Слабая надежда мелькала где-то в подкорке мозга, может быть на этот раз стихотворение окажется вполне сносным.       Он тяжело вздохнул, что ж, видимо, не судьба. Новое стихотворение столь нерадивого поэта вновь не подлежит печати. Пушкина не исправить. Да и самого Бенкендорфа похоже тоже. Мысли то и дело возвращались к Николаю. В жалких ничтожных иллюзиях он позволял себе называть его так, на деле же соблюдал строгую субординацию. Своеволие стало бы огромной ошибкой, а ошибаться Александр Христофорович не любил. Он, наверное, вообще мало чего и кого любил, но к императору чувствовал необъяснимую тягу, возможно, что-то на грани одержимости.       Одержимость душила, сковывала его тело, стоило только императору приблизиться, как он терял былое хладнокровие. Сердце лихорадочно стучало, норовясь покинуть грудную клетку, упасть и вдребезги разлететься на мелкие осколки. Осколки, что впивались бы, нанося глубокие кровоточащие порезы.        За эту любовь Бенкендорф был готов заплатить высокую цену, даже если цена — его жизнь. За эту любовь он ненавидел себя. Ведь как он может испытывать подобные чувства? Мечты никогда не были у него в приоритете, жить необходимо только реальностью, не предвкушая и не желая ничего больше, чем он может себе позволить. Однако он возжелал самого императора. Такая глупость не должна быть свойственна графу, но избавиться от нее Бенкендорф не мог.       Поэты могут передать свои чувства с помощью искусства. Бенкендорфу же оставалось беспрекословное повиновение. Его удел быть верным псом для императора, готовым броситься на его защиту, не задумываясь, исполнить любой приказ. Ничего не нужно взамен, да ничего и не будет. Ему достаточно одного теплого взгляда родных глаз, что дороже любого звона монет. Взгляд, ослепляющий подобно ярким лучам солнца, способный согреть в самый сильный холод. Только согреться и сгореть вещи разные, но он чувствует, что сгорает, превращаясь в пепел, чтобы после, подобно фениксу возродиться вновь.       Он и не против оставаться таким до самого конца. Иного смысла в жизни нет, да и Бенкендорф не стремится его найти. Преданность приятно разливается в груди: предан Родине, предан Николаю. Отчего же ощущение, что преданность его до добра не доведет? Абсурд. Искоренить мысль из сознания. И Александр ее искореняет, когда пред глазами всплывает знакомый до боли образ.

***

— Александр...        Голос у Николая теплый, но с неким едва слышным укором. У Бенкендорфа взгляд настороженный, но выражение лица как всегда нечитаемо. Зато у Николая каждая эмоция написана на лице. — Что ж ты так предвзят к Пушкину, — проговорил Николай, качая головой. — Наш молодой поэт за голову взялся, а ты все не желаешь этого признавать. — За голову взялся, — хмыкнув повторил Бенкендорф. — Николай Павлович, мы точно сейчас об одном человеке говорим?       Ответом на вопрос послужил легкий смех. Смех, от которого по телу Бенкендорфа пробежала дрожь. Тому виной совсем не страх. Николай, положив ему руко на плечо, проговорил: — Я не спорю, Пушкин полон неожиданностей, но благонадежен, по крайней мере с недавнего времени. — Вы слишком хорошего мнения о нем.       Бенкендорф не хочет спорить с Николаем, тем более насчет Пушкина. Но и согласиться с ним не может. Однако Николай всегда воспринимает разговоры с ним спокойно, словно у Бенкендорфа и впрямь есть право ему перечить. Ему эти диалоги кажутся интересными, а Бенкендорфу просто нравится слышать голос, ставший для него особенным. — Хочешь сказать, я ошибаюсь? — Николай приподнял бровь, едва заметно улыбаясь. — Отнюдь, — тут же покачал головой Бенкендорф. — Я просто удивлен вашим великодушием.       Снова легкий смех. Бенкендорф, поджав губы, наблюдал, как расслабленно сейчас выглядел Николай. Для него это казалось чем-то прекрасным, он с трудом заставил себя отвести взгляд. Слабая улыбка появилась на лице. — Пожалуйста, не будь к нему так строг, может быть есть достойные произведения, которые должен увидеть народ, — уже серьезнее произнес Николай. — Только ради вас, Николай Павлович, — обреченно кивнул Александр.       Уголки губ Николая дрогнули в довольной улыбке. Ему нравилось слышать такие слова, хоть он и не знал, что за ними скрывалось. А за ними скрывалось и впрямь многое; все невысказанное, тайное, страшное для осознания. Бенкендорф снова чувствовал эту странную одержимость, но усердно держал себя в руках. Он прекрасно понимал, что новое стихотворение Пушкина он допустит в печать, позволив себе закрыть глаза на некую двусмысленность строк. И виновен в этом Николай. Только он.