Кузинатра

Тело пронизывают ритмичные спазмы долгой холодной, безумной боли. Оно будто медленно растворяется под этим адским дождём, впитывая воду и холод, как губка, брошенная в раковину. Как кусочек сахара в кружке матте. И с каждым ударом сердца снова собирается во что-то концентрированное, похожее на человеческий облик… Но раз за разом всё больше теряющее индивидуальность. Всё больше и больше врастающее в эту холодную чужую траву. Ни небо, рыдающее вместе с нашими детьми, ни софитов стадиона, ни капель дождя больше не существует. Вода заполняет глазницы и склеивает ресницы, мешает дышать и двигаться, растворяет осознание частей тела. И обостряет притом осознание движения в ритме сердца каждого капилляра в заледеневших руках и окостенелых ногах. Почти. Почти рывок. Почти успех. Почти победа… Почти добился, почти победил, почти… И снова бесконечное почти. Один. Бездомный. На чужой земле, впитывая удары ледяных порывов ветра и дождя. Удары соперников и удары судьбы. Становясь сильнее, раз от раза, всё ближе к слому. Всё ближе к тому, чтобы, сжав в кулаках траву, завопить от всей этой тягучей холодной боли в полный голос так, чтобы услышали боги… И раствориться в этом дожде, впитаться в землю, перестать существовать… Мимо всё ещё проходят тени. На задворках сознания всё ещё играет музыка и звучит голос тренера, и только это не даёт сдаться окончательно. Но тело всё тяжелее и холоднее, перерывы между ударами сердца и медленными спазмами живительной боли всё дольше. Кружится и болит голова, дико тошнит как в тот момент, когда считал невольно приступ у этого дебила… Не заканчивайся, дождь, забери меня, бездомного, бесполезного, с собой… Дай остаться на этом газоне, раствориться кусочком сахара в кружке матте, впитаться в землю, потерять форму, сознание, чувствительность, уйти в пустоту… Спазмы долгой холодной, безумной боли почти становятся незаметными, полностью растворяясь в холоде и тишине. Нет больше ни неба, ни прожекторов, ни стадиона. Только тело, трава и земля… Почти покинувшее сознание касается неожиданно тепла. Непривычного, забытого ощущения жизни, причиняющего внезапно такую боль, что все мышцы мигом сводит и возвращает способность немного, но соображать… - Дебил, - не громче дождя за бортом комментирует Рон, обхватив не как ребёнка и не как девушку, а будто действительно единственное, о чём он думает, как эти холод и дождь впитываются в поражённое тело и медленно и заслуженно убивающие его. – Ты простудиться решил? - Нет, - и вдруг что-то горячее рождается в груди и огненным кольцом сдавливает горло, голову, живот. Прорывает незрячую пелену перед глазами, почти не дышащий нос и даже желудок, будто наполненный сейчас, как и всё тело, грязным серым льдом, - Умереть... Всего-лишь минутная забота разбивает холодный купол, нараставший вокруг души так долго, настолько резко и внезапно, что заставляет мышцы, вопреки их возможностям, вырваться, чтобы рухнуть сразу на бровку и, скорчившись от внезапной, дикой, но такой горячей боли, проблеваться желчью и холодной водой. - В душ, - Рон терпеливо наблюдает и даже не морщится. Подаёт руку, но, понимая, что я не устою, снова поднимает на руки. Обхватывает так, будто это важно для него, заполняя освободившееся место своим теплом. Салатовая футболка режет глаза. Из чёрно-серого неба на сине-чёрные трибуны и золотисто-зелёный газон стекает серый дождь. Рон такой же мокрый и холодный, но тёплый и добрый, чуть не первый, кто заботится безо всяких посторонних мыслей. Просто доносит до душевых. Просто помогает раздеться. Просто наблюдает, а потом, закутав в полотенце, ждёт, когда ослабнет озноб от перепада температур и выровняется дыхание… Уже за много позже, в самолёте, засунув нос в высокий ворот его свитера, одолженного просто от души, прислушиваясь к тихой, медленной, горячей боли, рассыпающейся по телу с каждым ударом сердца, я ловлю себя на мысли: Я нужен по крайней мере ему. А сейчас я лечу домой.