Моя тьма

      Неосвещённая квартира с холодными полами, в которой я — не больше, чем тень, сползающая по голым стенам. Здесь тихо — слишком тихо для места, которое принято называть обитаемым. Возможно, где-то тут бродит моё тело, что уже давно не принадлежит моей душе, слоняющейся по бесконечным переплетениям прожитых воспоминаний. Я ощущаю пустоту, которая своим неосязаемым присутствием обволакивает всё моё полу-нагое тело, и тьму, которая своим чёрным языком слизывает с души всю ту боль, которую выплакать так и не удалось.       Я знакома с этой тьмой. Я знаю, как её зовут.       Её отсутствие всегда было заметить легче, нежели присутствие: всю жизнь она находится возле меня. В воздухе, когда она уходила, пропадала та тяжесть, к которой я уже привыкла, и несла на своих плечах, как ещё одну часть тела. Она не являлась рудиментом — она была дополнением, после пропажи которого рудиментарной стала я.       Сейчас она снова здесь, и я точно знаю, что она не таится. Не потому, что я ведьма, а потому, что это не в её стиле: эта тьма была всеобъемлющей, и прятаться для неё сродни наказанию, позору. Она понимает, что я её почувствовала, но виду не подаёт — лишь громко молчит, потому что знает, что я всё равно приду. И я знаю, что приду. По-другому с ней никак.       Моя тень, отбрасываемая из угла в угол, продолжает скитаться по пустой квартире. Я чувствую в помещении запах смерти, исходящий из моей спальни, но пока что туда не иду, витая в самостоятельно выдуманной дымке из тумана и мха. Вокруг холод и мрак, навязанный либо моим воображением, либо той тьмой, которая нанесла мне незапланированный визит. Полу-обнажённое тело уже давно не мёрзнет: ему будет холодно лишь там, где холода нет.       Я знаю, что не сплю, только лишь потому, что вновь ощущаю на коже родную тяжесть. Она тянет меня к полу и хочет заставить выбраться из своих же оков, но я выбираю быть раздавленной ею заживо. Её режущее естество не ранит, а гладит мою заледенелую кожу, оставляя неощутимые порезы только лишь в качестве напоминания о себе. Это её нарциссическая натура: она знает, что моё главное напоминание о ней — это моё сердце, но всё равно оставляет свой след, искусно называя это шрамом.       Всё, что окружает меня вокруг — это бездонная тишина, в которой я не слышу даже биения собственного сердца. Я более, чем уверена, что рядом с моей тьмой оно останавливается: естественный аппарат жизнеобеспечения рядом со смертью не нужен. Эта мышца возле неё становится не более, чем придуманной аллегорией жизни, ибо для меня истинной жизнью является моя тьма. Незнающие советуют поскорее слезать с тяжёлых, не подозревая, что я устраиваюсь на коленях жрицы своего времени, которая придёт по их душу через несколько бегущих часов.       Так было раньше. Сейчас по-другому.       Сейчас мои ноги находятся в кандалах, которые я собственноручно намертво запаяла. На моём животе висит тяжёлая цепь, сдавливающая внутренние органы, а на шее нечто вроде поводка, конец которого держит моя левая рука. Лишь правая свободна в своих движениях, потому что и я, и моя тьма знаем, до чего она всегда пожелает дотронуться. Раньше я была против своего заточения, а сейчас длинные ногти, изо всех сил пытающиеся удержать повод в руке, вонзаются в ладонь и оставляют незаживающие шрамы.       Я бы слизала сочащуюся кровь, но лучше будет, если я позволю алым каплям впитываться в уже давно не блестящий паркет: смерти не нужны ориентиры, чтобы найти меня, но нужно напоминание о том, что рано или поздно меня придётся забрать с собой.       Вокруг всё та же тишина, невежливо оседающая на барабанных перепонках. Я не гоню её прочь, а вслушиваюсь в фантомное дыхание за закрытой дверью. Холод пронзил всё сущее, впился острыми шипами в твёрдые стены и покрыл их невидимой дымкой, которую я ощущаю кончиками дрожащих пальцев. Я не мёрзну, не боюсь и не волнуюсь — это тремор, оставленный историей моего существования со смертью. Она сидит за этой дверью и перебирает собственные кости, которые я с удовольствием пересчитаю в сотый раз.       Когда большой палец моей ноги толкает дверь вперёд, я слышу первый звук, дотянувшийся до моих ушей… противный лязг, режущий пространство на тысячи маленьких осколков. При встречах с моей тьмой нужна гробовая тишина — такая, которая даже еле заметным писком не затаится на подкорке сознания. Нам нужна тишина, в которой я буду слышать, как через мои вены течёт кровь, а через её — холод.       Слабо горящая прикроватная лампа, служащая единственным источником света во всей квартире, несмело дрогнула в момент, когда дверь передо мной отворилась. Пространство чувствует изменения в атмосфере также, как чувствую его я: та тяжесть, сидящая на плечах, начинает опускаться ниже. Я знаю, где она найдёт своё пристанище, когда я пропущу весь мрак через себя.       Щель в приоткрытом окне пропускает холодный ночной воздух, который растворяется в схватке с той стужей, что пронзила спокойную спальню. Шторы извиваются на концах, но не так, чтобы это можно было заметить: они, кажется, тоже понимают, что сейчас мешать нельзя. Всё в помещении осталось нетронутым, но смог, протекающий по ногам, оставлял за собой предупреждение, мол «она здесь». Мне на это хочется усмехнуться, но я молчу, делая один уверенный шаг вперёд.       Стены, помимо того, что обрели смертельно-холодный оттенок, покрылись чёрными ветвями, виртуозность которых мне уже давно не чужда. Они изредка скрипели, тёрлись друг об друга, заламывая новую жизнь, что так отчаянно им хотела даровать природа. На местах остались только те, что высохли веков так пять назад: они помнят меня и я помню их. В этом, наверное, и заключается их ценность.       Я продвигаюсь вперёд, а после поворачиваюсь полубоком для того, чтобы вновь закрыть дверь. В этот раз она не издаёт ни звука. Такая тишина существует только для той, что знает: я пришла.       Она сидит на кровати, повёрнутая ко мне спиной, и я замираю, наблюдая за её немым станом. Моя тьма молчит, не дышит и не двигается, своей обнажённой спиной уничтожая во мне любой намёк на рассудок. Ангельски-белая кожа скрывает за собой дьявольски-чёрное нутро, которое оставит на моих пальцах ожоги. Я знаю это, но всё равно делаю невесомый шаг вперёд, боясь, что моё сбившееся дыхание будет услышано.       Я не помню, когда последний раз видела её такой. Время оставило свой след на нас, и её нечастые визиты — в моменты особой необходимости — стали излюбленной мною традицией. Она всегда врывалась, была неосторожна и шумна, но сегодня, когда лунный свет с благоговением мерцает сквозь её волосы, всё идёт по-другому.       Силы, что раньше всегда были со мной, на это мгновение покидают мои мощные руки: я — ничто, чтобы сметь противостоять той, что обнажила своё тело. Я борюсь с наваждением и всё же окидываю комнату взглядом, понимая, что сотканной из ветвей шали поблизости нет. Её остроконечная корона покоится на прикроватном столике, и мне хочется преподнести её ей, как знак неведомой ранее покорности. Прошло слишком много времени, чтобы продолжать играть в излюбленные нами игры большей вседозволенности.       Я прикована к нагой коже таким же нагим взором, а тяжесть, сидящая на ключицах, продолжает опускаться ниже. Смольные волосы моей тьмы перекинуты на одно плечо, не вздымающееся от дыхания также, как и второе. Я вижу изгиб позвоночника, скрытого под тонкой кожаной завесой, и ругаю свой палец, норовящий как можно скорее провести по каждой из любимых костей. Прошло, кажется, пару веков, но я до сих пор помню, каково это — прикасаться к чужому мраку и своему олицетворяемому свету.       Она сидит, поджав под себя колени, не стесняясь босых ног или ягодиц. Её имя лезвием крутится на моём опухшем языке, но даже в собственном сознании я не могу позволить себе назвать её иначе, кроме как своей Смертью. Шёлковая простынь под её белоснежным телом промялась так, словно кто-то находился рядом и смоделировал красивый кадр через искусственный интеллект: иногда я забываю, что передо мной — не просто Рио, а естественный порядок вещей, одно только лишь существование которого не должно поддаваться объяснению.       Я боюсь подойти ближе, боюсь нарушить ту тишину, воцарившуюся в беспорядочном хаосе нашего совместного сосуществования, но слышу, что она ждёт. Её губы не дрогнули, а тело осталось неподвижным, но она знает, что я рядом, знает, что стою и скольжу взглядом по её ненамеренно обнажившемуся телу и думаю, как подобраться поближе. Я чувствую эту тягу, буквально осязаю эту нить, что хочет, наконец, завязать узел между двумя телами, но продолжаю стоять, ощущая покалывание в каждой клеточке своего расщепляющегося рядом с ней организма.       Её зов отдаётся в сознании всё громче, но она также молчит, испуская тёмную ауру, окутывающую мою спальню. Сейчас я — творец, выбирающий между созданием нового и уничтожением старого. Моя грудь горит несмотря на то, что в помещении ледяная стужа, исходящая от воспламеняющегося тела напротив. Мне давно стало ясно, что она — противоречие, глаголящее истину.       Медленно опускаясь на кровать, я проминаю матрас коленями, и держу свою накидку, чтобы та не спала с заледенелого тела. Под ней — совершенная духовная и телесная обнажённость, которая всегда для неё и ради неё. Плоть чувствует холод, словно мягкое поглаживание по коже, нежели хлыстовый удар по кровоточащим рубцам. Когда я прикоснусь к ней, мои пальцы не содрогнутся, в отличии от сердца, к которому медленно, но верно течёт тяжесть со страдающих плеч.       Она похожа на мрамор. Рио — это вытесанная из благородного камня утончённая скульптура, своими изящными изгибами огибающая каждый мой нервный импульс. Моя тьма — это белоснежная гравюра, выточенная длинными когтями вселенского мастера. Моя Смерть — это богоподобное изваяние, отдающееся в мои знающие, умелые и знакомые руки. Рио Видаль — искусство, созданное искусителем специально для меня.       Я останавливаюсь в миллиметре от неё — такой совершенной, небывало идеальной и гиперболизированной. Её обнажённая спина открыта также, как моя обнажённая душа, всецело принадлежащая ей и этому моменту. Она знает, что я совсем близко, знает, что вот-вот прикоснусь, но продолжает сидеть, как образ, приходящий ко мне в особенно осознанных снах.       Кожа Рио кристально чистая: на ней нет шрамов или родинок, нет пятен или отличительных черт. Тем не менее, каждый миллиметр этого полотна я помню так, будто трудилась над ним сама. Я помню эти вечно выпирающие позвонки, эти торчащие лопатки и рёбра, выглядывающие из-под неживой плоти. Мои руки помнят извивающиеся узоры протянутых полу-прозрачных вен, по которым течёт не кровь, а концентрированная тьма и холод, от которого немеют пальцы. Я помню, как твердила этому существу, что она — собрание ненависти, а после обнаружила ямочки Венеры у той на пояснице и целовала их до потери чувствительности в губах.       И я знаю, что она тоже это помнит.       Я протягиваю к ней руку, ту самую, правую, подтверждая написанное пророчество о том, что она всё равно захочет дотронуться до тьмы. От застывшего тела веет холодом, и я помню, что первое прикосновение будет ощущаться, как встреча с осколками льда. Её кожа, наверняка, оставит порез, к которому я припаду губами неисчисляемое количество раз.       Мне известно, как пахнет лёд. Он пахнет, как Рио.       Указательный палец немеет уже заранее, но, остановившись на первом позвонке, вновь обретает чувствительность. Мне хочется зашипеть от долгожданной агонии, но я не смею дрогнуть также, как и она. Моя тьма показывает, что тоже чувствует, но слышим это только мы вдвоём. Вся тяжесть, скопившаяся в моём невесомом теле, сосредотачивается в районе солнечного сплетения, и я морщусь, потому что не могу ей противостоять. Я дотронулась до Смерти в миллионный раз, но подобное ощущаю впервые.       Ладонь укладывается на лопатку и ведёт ниже: я стараюсь затронуть каждый миллиметр этого заледенелого, мёртвого, но всё же живого тела, чувствуя, как-то покрывается фантомными мурашками. Рио всё ещё не шевелится, лишь монументом находится перед пылающей мной. Её тело подаёт мне знак в виде дышащих, приподнимающихся плеч, мол «я здесь, я чувствую», но мне не нужно пересказывать историю скульптуры, которая посвящалась мне.       Закрыть глаза — преступление, но я вижу её душой.       Знакомый бархат под пальцами для других является лезвием ножа. Мне же уже не больно — это та тяжесть, которую я жаждала. Весь смог, весь вес, весь холод и лёд сосредоточился между атомами наших тел, соединившихся спустя столько неразделённых веков, и если сегодня меня не станет, то знайте — это был суицид.       Я наклоняюсь чуть ниже, не смея дышать, а после самовольно вдыхаю, в наркотическом опьянении разрезая сосуды в своём носу этим промёрзлым, отчасти арктическим запахом ледяной прохлады. Внутри неё всегда пожар, пока снаружи смертоносный мороз. Я не знаю, почему от Рио пахнет хладом, но знаю, что меня никогда не знобит.       Её лицо всё ещё скрыто от меня, но сейчас я припадаю к уху, опаляя то своим замёрзшим дыханием. Вновь пробегающие мурашки, теперь у нас обеих, впервые за ночь вызывают у меня подобие улыбки. Я вижу её плечи, её руки, мирно покоящиеся на коленях, её грудь, но не лицо, отчего еле-еле слышно, на слабом, измождённом выдохе, шепчу лишь одно слово, которое так долго таится на кончике языка.       «Рио».       Я знаю, что она помнит своё имя. Она помнит, что я тоже его помню.       Моя тьма вздыхает — впервые за ночь по-настоящему. Её вздох задерживается и оседает в воздухе очередной прохладой, которая согревает мне руки. Я припадаю к плечу губами в неощутимом поцелуе, оставленном невзначай. Сначала он был единственным, случайным и непреднамеренным, но после превратился в охапку из роз с шипами вместо лепестков. Её острая кожа оставляла порезы на моих скучающих губах, но я не останавливалась, двигаясь к шее, к уху и возвращаясь к спине.       Гуляя рукой по её оголённой спине, я не пытаюсь понять, зачем она пришла. У неё нет поводов или мотивов — у неё, как и у меня, есть потребность. Даже не потребность: нужда. Я чувствую её под пальцами, а она чувствует её на моих пальцах. Перед глазами вспышками мелькают её былые образы: нагая, открытая, свободная и всегда моя. Сейчас, несмотря на обнажённость, она закрыта. Я не вижу её лица, не вижу глаз, уверенно играющих со мной в молчанку, и не чувствую душу, отчего жалобно хмурюсь, зная, что она видит это нутром.       Она льнёт ближе ко мне практически незаметно, медленно и осторожно, желая ощутить, почувствовать, утонуть в прикосновениях дрожащих губ. Я уже давно не держусь за пояс своего халата, позволяя ему скользить по моему телу так, как тому будет угодно. Плечо Рио движется навстречу ко мне, к моим опаляющим её кожу атомам, и она задирает голову, выпуская изо рта тихий, растворяющийся в моих ушах вздох. Волосы спадают на спину и щекотят её, но единственное, на что она обращает внимание — это отсутствие моего тела рядом со своим.       Моя тьма знает, чего я от неё хочу.       Я неподвижно держусь на коленях позади неё и продолжаю оглядывать вовсе не благородный, но любимейший стан. Её мысли проникают в моё сознание, но я отбрасываю любую из них и просто жду, когда она повернётся. Мне нужно её лицо, нужны глаза и любимые черты, необходимость в которых неожиданно встала на первое место. Тяжесть во мне вновь растёт, неприятно кусая кончики пальцев, и я морщусь, как в самой затяжной ломке.       Рио начинает поворачиваться, но останавливается на полпути, закрывая лик волосами. Я тянусь, чтобы заправить их за ухо, но она отдаляется, рождая во мне неконтролируемую тревогу и неведомый ранее страх. Я не боюсь её, не боюсь её намерений или скрытых мотивов — меня пугает то, что я её не узнаю. Шепотом произнесённое мной имя тихим эхом бродит по комнате и отскакивает от губ отсутствием хоть какого-то ответа. Брови жалобно ползут к переносице, и теперь я слышу собственное сердце, тянущееся в чужие окровавленные руки.       Наш излюбленный с нею язык — молчание — на момент становится пыткой, которую остановить хочется любым, даже самым бессвязным звуком. Я жду, когда скрипнет дверь, когда под своим весом сломается очередная высохшая ветка или шторы поймут, что пора звучать, но ничего из этого не происходит. Смерть, чья неподвижность уничтожала меня несколько мучительных минут, подала несвойственные себе признаки жизни, и мои глаза распахнулись перед её искажённым лицом.       Это была Рио, моя Рио, я знаю, и глаза были её, и тело, душа, её фантомное сердце билось в унисон с моим, но лицо… лицо было другим. Её нос, её рот и скулы обтянулись серыми, уже пожившими костями, и та зловещая улыбка, появляющаяся из-за человеческого прикуса, оставляла на мне укусы, даже не приближаясь. Вся плоть с нижней части её лица исчезла, оголяя идеально ровный зубной ряд и носовой хрящ вместо той, излюбленной и запомнившейся мне, небольшой горбинки.       Я узнавала её по глазам: в них была всё та же вселенская печаль и опоясывающая весь мой дух любовь, которую из моей тьмы невозможно убрать. В них была скорбь, смысл мироздания, мольба, принятие, нужда и еле заметный отблеск солёной влаги, которая причиняла мне боль. В очах Рио я всегда видела противостоящие друг другу боль и радость, которые одновременно уживались во всём её существе. Карие радужки отражали нагло пробивающийся лунный свет и лишь частично захватывали желтизну лампы, потухающей за её спиной. Чёрные брови слегка подрагивали, а волосы непрошено зацеплялись за ресницы: во мне агонией бьётся желание ей помочь, но моё тело окаменело, превращаясь в обездвиженную мраморную скульптуру.       Мне хочется, чтобы это изваяли: я хочу, чтобы явление истинного облика моего падшего ангела увековечили в камне и поставили на обозрение, как нечто величественное, доступное более никому и никогда. Я хочу увидеть со стороны то, как я, в своём наполовину упадшем пеньюаре, забыв о любом из подвидов стеснения, смотрю на Рио, как на божество, и вижу, что её глаза не смеют опуститься ниже моих. Шея, выпирающие ключицы, приоткрытая грудь, живот и всё, что ниже — всё для неё, всё без прикрас, без смущения или скованности. Я открыта для неё также, как она для меня, и только сейчас я начинаю осознавать, к чему был этот обнажённый этюд.       Она не опускает взгляда, и я слышу, что в её мыслях нет ни единого упоминания моей наготы. Смерть осознаёт, что я открылась, что показала, насколько безоружна перед ней, и еле слышно за это благодарит на своём молчаливом, но продолжает смотреть в глаза и читать мелкие субтитры, бегущие в расширенных зрачках.       Руки, замёрзшие и окаменелые, остаются висеть в воздухе, как напоминание о том, что я не боюсь этот лик, что я действительно хотела прикоснуться. Брови, прижатые к переносице, и глаза, наполненные слезами восхищения, встречаются с чудом света, которое скрыто от взгляда самой вселенной. Её телесная нагота всегда была для меня откровением, но теперь, встретясь лицом к лицу с истинным обликом Смерти, я знаю, что она — только для меня, а я — только для неё. Теперь я знаю, что происходящее сейчас — непророческая исповедь, в которой я — грешный священник, а Рио — святой исповедник.       Ей за спиной не хватает крыльев, которые я безвозмездно ей подарю.       Холод течёт по моей коже, не оставляя согретым ни миллиметра, но я ощущаю это ласковым поцелуем в щёку. Моя накидка заледенела, оставляя на теле неприятные напоминания о себе, и я скидываю её на пол, оставаясь взаимно нагой. Моя священная тьма не обращает на это и долю своего концентрируемого внимания, продолжая молчать, глядя мне в глаза. Я же проглотила язык, а с ним — свою мнимую гордость.       Придвигаясь чуть ближе, Рио меня не останавливает, отчего внутри пожаром растекается забытый, но незабываемый лёд. Её руки всё также покоятся на ляжках, а глаза привинчены к моим, которые я медленно опускаю на выпирающие челюстные кости. Палец осторожно дотрагивается до жёстких скул, пробует фактуру и спускается к зубам, подбородку и нижней челюсти, на месте которой раньше были бледные, никогда не краснеющие щёки. Рио моргает не из-за необходимости, а из-за желания показать, что внимательно наблюдает.       Единственное, что меня печалит — это отсутствие моих любимых фактурных губ, к которым я могла бы припасть.       Мои губы приоткрываются в беззвучном восхищении перед тем, что я вижу, но я не нахожу надобности об этом говорить. Я знаю, что моя тьма слышит меня без слов, а каждую из эмоций, норовящих выпрыгнуть из груди, особенно тонко ощущает своим содрогающимся нутром. Я впервые вижу её такой открытой, прямой, подлинной, такой настоящей и чистосердечной: передо мной сидит божественное откровение, в глаза которому я смотрю с неиссякаемым преклонением. Если это самозабвение, то скульптуру можно ваять без меня.       Я медленно придвигаюсь к Рио, беру её пугающе-привлекательное лицо в свои холодные руки и оставляю на лбу один смелый, протяжный и возрождающий поцелуй. Она закрывает глаза, и до моих ушей доносится вздох долгожданного освобождения, распыляющийся по моей груди режущим кожу льдом. Дотрагиваясь до моей талии, она оставляет на теле сладострастные ожоги, от которых уголки практически посиневших губ неосознанно ползут вверх. Я не чувствую холода, а тяжесть, растёкшаяся по сердцу, надолго покинула мои ранее обременённые плечи.       Она пришла спустя столько десятков лет для того, чтобы открыть себя передо мной. Не так, как мне казалось раньше. Её тело — бесполезный сосуд, наполненный той истинностью, которую знать она позволила только мне. И я её приняла. А обнажённая спина, как вызов: «прикоснись к Смерти, не зная, что у неё в руках».       Но я знаю, что в руках моей тьмы всегда было, есть и будет лишь одно — моё сердце.