На шаг ближе

Я смотрю на рисунки моего брата, которыми увешаны все стены палаты. Мой взгляд останавливается на лёгких, созданных из моря цветов, которые, как всегда, висят посередине стены. Из каждого угла овальных форм вырываются лепестки нежно-розового, кремового, даже сиреневого цвета, и, каким-то образом, каждый из них обладает уникальной яркостью, создающей ощущение, что эти цветы будут цвести вечно. Некоторые из них ещё не распустились — это обещание жизни, которое будто зреет в крошечных бутонах, я чувствую это под пальцами. Эти мне нравятся больше всего. Очень часто я думаю, каково это — иметь такие здоровые лёгкие. Такие живые. Я делаю глубокий вдох и чувствую, как с усилием воздух входит в моё тело и выходит обратно. Пальцы бегут к звёздам на заднем фоне. Каждая светлая точка, нарисованная Хёном, — отдельная попытка запечатлеть вечность. Я прочищаю горло, поднимаю руку и наклоняюсь, чтобы взять с кровати нашу фотографию. Я улыбаюсь, увидев её. Мы оба закутаны в толстые хлопковые шарфы, из которых видны только глаза и половина красных щёк. Над нами сияют праздничные огоньки парка, как звёзды на его рисунке. В прошлом году мы чуть не замёрзли, делая это фото, но в этом было что-то волшебное, незабываемое. Это ведь была наша традиция — я и Хён всегда вместе ходили смотреть на огромную ёлку и новогодние огни. Я прикалываю фото рядом с рисунком, затем сажусь на кровать и достаю из тумбочки карманный блокнот и ручку. Просматриваю длинный список «Список дел», который составила утром. «№1: Составить список дел» — уже вычеркнуто. «№22: Подумать о жизни после смерти». Наверное, это слишком амбициозный пункт для пятничного полудня, но, по крайней мере, я могу вычеркнуть №17 — «Укрась стены». Осматриваю комнату, которую всё утро старалась сделать родной. У меня подключена капельница, в носу зонд, скрученный в форму знака бесконечности. Пар из небулайзера повис в воздухе, как облачное свечение, а самое изысканное — это бледный торнадо из звёзд, который Хён нарисовал, когда я впервые пришла сюда. И под всей этой яркостью… груда моего медицинского оборудования. Я осторожно смотрю на пустую стойку для капельницы, зная, что через час и девять минут начнётся первый раунд антибиотиков, которые мне предстоит принимать целый месяц. — Какое счастье! — Вот он! — слышу я голос прямо снаружи моей комнаты. Поднимаю голову и вижу, как медленно открывается дверь, и появляются два знакомых лица. За последние десять лет Джин и Чимин были здесь, наверное, миллион раз, но всё равно не могут добраться до моей палаты, не спросив у каждого в здании, как пройти. — Не та комната, — говорю я с улыбкой, когда вижу, как их лица выражают облегчение. Джин смеётся и широко открывает дверь. — Могло и так быть. Это место всё ещё кажется мне проклятым лабиринтом. — Ну что, рады? — говорю я, вставая, чтобы обнять обоих. Чимин отступает назад, чтобы взглянуть на меня, и раздражённо надувает губы. — Это уже вторая поездка без тебя. И вправду. Это не первый раз, когда моя кистозная фиброз мешает мне поехать в школьную поездку, на солнечные каникулы или на какое-нибудь мероприятие. Около 70% времени моя жизнь обычная: я хожу в школу, веселюсь с Чимином и Джином, работаю над своим приложением. Просто всё это я делаю с неполноценно работающими лёгкими. А остальные 30% моей жизни контролирует кистозный фиброз — это означает, что, когда мне нужно лечь в больницу на профилактику, я пропускаю такие вещи, как весенний лагерь, выпускной вечер или поездку на остров Чеджу. Эта конкретная госпитализация направлена на то, чтобы нагрузить меня антибиотиками, чтобы избавиться от боли в горле и температуры, которые не проходят уже давно. Да и функции лёгких всё хуже и хуже. Джин падает на кровать, театрально вздыхает и ложится на спину: — Всего две недели. Ты точно не сможешь поехать? Ты же была главой комитета по планированию в этом году! Неужели нельзя перенести курс лечения? — Не хочу, чтобы ты был здесь, — добавляет Чимин, показывая на комнату, которую я так тепло украсила. — Нет, нельзя, — твёрдо говорю я, и они понимают, что это правда. Дело не в том, что я не хочу поехать. Просто это буквально вопрос жизни и смерти. Я не могу поехать на Чеджу или куда бы то ни было, если есть риск, что я не вернусь. Я не могу сделать это своим родителям. Не сейчас. — Ого, сколько вариантов! Вы что, весь гардероб с собой привезли?! Давайте выберем лучшее! — Поскольку мне не удастся побыть под тёплым солнцем Чеджу, я решила прожить его жизнь через них — и вместе с ними выбрать модный лук °°° С помощью двухчасового нытья Чимина и Джина мы наконец-то закончили. — Мне ещё нужно купить пляжное полотенце на завтра, –классический Чимин. Я встаю. Сердце замирает при мысли о том, что им нужно уезжать, но я не хочу их задерживать. — Ну что ж, вам пора идти, тем более у вас вылет ужасно рано утром. Джин грустно осматривает комнату, а Чимин с тоской наматывает ремень сумки на руку. Эти двое прощаются гораздо тяжелее, чем я ожидал. Я глотаю ком в горле, полон чувства вины и раздражения. Улыбаюсь им искренне и почти силой веду к двери. От этой фальшивой жизнерадостности болят щёки, но я не хочу испортить момент. — Мы пришлём тебе много фотографий, хорошо? — говорит Джин и обнимает меня. — Конечно! Они задерживаются в коридоре, и я закатываю глаза дольше обычного, прежде чем подшутить и вытолкать их. — Всё, марш отсюда. Удачного путешествия! — Мы тебя любим, Гуки! — кричат они, уходя по коридору. Я смотрю им вслед и машу рукой, пока вьющиеся кудри Джина не скрываются из виду. Вдруг больше всего на свете мне хочется пойти с ними и собираться в дорогу, а не распаковываться. На самом деле, мне нравится это место. С шести лет это мой второй дом, так что обычно я спокойно приезжаю сюда. Прохожу курс лечения, принимаю лекарства, пью банановое молоко в количестве, равном моему весу, встречаюсь с Барб и Юной, а потом уезжаю до следующего "оживления". Всё просто. Но на этот раз я нервничаю, не нахожу себе места. Потому что теперь мне не просто хочется выздороветь — мне нужно выздороветь. Ради родителей. Потому что они все испортили разводом. После того, как потеряли друг друга, они точно не переживут потерю меня. Я это знаю. °°° Шаг за шагом подхожу к кислородному аппарату, дважды проверяю, правильно ли установлен регулятор, и слушаю шипение кислорода. Надеваю трубки на уши и вставляю в нос. Вздыхаю, ложусь на знакомый неудобный матрас и глубоко дышу. Достаю блокнот и читаю следующий пункт в списке, чтобы чем-то заняться: №18: Запиши видео. Глубоко вздохнув, беру ноутбук с тумбочки, сажусь, поджав колени, на новое одеяло с кроликами, которое подарили Джин и Чимин. Они сказали, что я похож на этого милого кролика, когда смеюсь. С нетерпением набираю пароль и смотрю на своё отражение на экране, пока компьютер загружается. Хмурюсь, видя, насколько растрёпаны мои не слишком длинные светло-розовые волосы, и пытаюсь привести их в порядок. Раздражённо снимаю резинку с запястья и собираю волосы в смешной хвостик. Захожу на свой YouTube-канал и настраиваю камеру так, чтобы нарисованные Хёном лёгкие были как раз за моей спиной. Идеальный фон. — Привет, народ! Как проходит ваша пятница? Я ждал первого снега, но он так и не пошёл! Поворачиваю камеру к окну больницы, за которым серое небо и голые деревья, и краем глаза поглядываю на экран. Улыбаюсь, видя, что в эфире больше тысячи человек. Это лишь малая часть из 23 940 подписчиков, которые следят за моей борьбой с кистозным фиброзом. — Сейчас я должен был бы собираться в Чеджу на каникулы, но вместо этого провожу их в моём втором доме — из-за лёгкой боли в горле... и ужасного жара. Я вспоминаю, как при поступлении мне измерили температуру — 102°, но не упоминаю это на видео: его же увидят и мои родители. — Ну и кому нужно солнце, голубое небо и пляж, если можно провести месяц в роскоши? Начинаю перечислять предметы «роскоши», загибая пальцы: — Так, посмотрим: у меня есть персональное обслуживание, бесконечное банановое молоко и даже стирка за меня делают! А ещё Барб уговорила доктора Юну разрешить мне хранить лекарства прямо в комнате. Смотрите! Показываю камере сначала медицинское оборудование, потом идеально организованную аптечку рядом со мной — всё по алфавиту и хронологии, благодаря приложению, которое я сам разработал. Наконец-то оно готово к бета-тестированию! Это был пункт №14 из моего списка, и я горжусь результатом. Компьютер гудит, посыпались комментарии. Вижу имя Барб с кучей сердечек — люди любят её так же, как и я. Она работает респираторным терапевтом с тех пор, как она переехала из Америки в Сеул и с тех пор, как я впервые попал сюда, десять лет назад. Всегда приносит сладости — мне и другим, особенно моему партнёру по преступлениям, Чоу. Вот уже пять лет я записываю видео, чтобы люди узнали, что такое кистозный фиброз. За эти годы подписчиков стало гораздо больше, чем я мог мечтать. Они наблюдают за моими операциями, лечением и визитами. — Мои лёгкие работают только на 35%, — говорю я, поворачивая камеру на себя. — Доктор Юна говорит, что я приближаюсь к верхушке списка на трансплантацию. Так что я останусь здесь на месяц, буду принимать антибиотики и следовать режиму... — А это значит: вовремя принимать лекарства, носить специальный жилет, который помогает разжижать мокроту, и... — поднимаю бутылочку, — …вот эту жидкость каждую ночь вводить через гастростомическую трубку. Если какая-то девушка мечтает есть по 5000 калорий в день и при этом иметь тело, готовое к пляжу на Бали — меняюсь! Компьютер не умолкает, комментарии сыпятся. Я бегло читаю пару — позитив полностью смывает мрачное настроение, с которым я начинал. «Держись, милый! Мы тебя любим!» «Выходи за меня!» — Новые лёгкие могут найтись в любой момент, так что нужно быть готовым! — говорю я, будто сам в это верю. Но за столько лет я понял, что не стоит слишком надеяться. — Ладно, народ, спасибо, что смотрели! Теперь мне нужно проверить расписание на дневной и вечерний приёмы. Вы же знаете, какой я организованный. Надеюсь, у всех будет прекрасная неделя. Пока! Я ложусь, беру потрёпанного розового кролика, лежащего на подушке, и обнимаю. Мой брат Джихан назвал его Куки. Теперь это имя ему очень идёт. В дверь стучат — и тут же входят. Барб вбегает с банановым молоком в руках — его нужно пить с лекарствами. — Я вернулась! Принесла заказ! Барб всегда одинакова — это не про возраст. Та же короткая кудрявая причёска. Тот же яркий халат. Та же улыбка, освещающая комнату. Но за ней входит доктор Юна — теперь ужасно беременная — с капельницей. Это уже точно новое. — Что бы я без тебя делал? — спрашиваю. Она подмигивает: — Умер бы. Барб кладёт руки на бока и с удовлетворением кивает, глядя на полный ящик лекарств. — Проверю ещё раз, но вроде бы всё готово. — Она берёт один флакон. — Не забудь, это с едой. — Кладёт обратно и достаёт другой. — А это обязательно. — Знаю, Барб, — говорю я. Она, как всегда, как мама, но на этот раз поднимает руки вверх. В глубине души она знает: у меня всё будет хорошо. Когда они уже у двери, я машу на прощание и приподнимаю кровать пультом. — Кстати, — медленно говорит Барб, когда Юна уже вышла. Она прищуривается и мягко, но строго смотрит на меня. — Сперва закончи капельницу. Но Чоу только что приехала. В 310-й. — Что? Серьёзно? — глаза у меня расширяются, я вскакиваю, готовый мчаться его искать. Не могу поверить, что он не сказал, что будет здесь! Барб делает шаг, хватает меня за плечо и укладывает обратно, пока я не встал полностью. — Что ты не понял в фразе "сначала капельницу закончи"? Я виновато улыбаюсь. Но разве она может меня винить? Чоу — моя первая подруга“ здесь, в больнице. Единственный, кто по-настоящему меня понимает. Уже десять чёртовых лет мы боремся с КФ. Вместе. На безопасном расстоянии, по крайней мере. Нам нельзя приближаться друг к другу. Для пациентов с кистозным фиброзом перекрёстное заражение опасными бактериями — смертельный риск. Одно прикосновение может убить нас обоих. Серьёзный взгляд Барб смягчается в нежную улыбку. — Я загляну позже, помогу надеть виброжилет, — говорит она и выходит. Я тут же хватаю телефон и вместо того, чтобы влететь в 310-ю как ураган, быстро пишу сообщение: «Ты здесь? Я тоже. На лечении». Проходит всего секунда — экран светится от ответа: «Бронхит. Только что. Выживу. Зайди позже, сейчас сплю». Я ложусь обратно и медленно, глубоко дышу. Правда в том, что я боюсь. Из-за родителей. Из-за того, что с ними будет, если случится худшее... Теперь, когда у них больше нет друг друга. °°° Оставшаяся часть дня тянется медленно. Я работаю над своим приложением, ещё раз проверяю, действительно ли устранил тот сбой, из-за которого приложение не запускалось на телефоне. На раздражённую кожу вокруг гастростомической трубки наношу фуцидин, надеясь, что она станет менее огненно-красной и больше похожей на розовый цвет заката летнего солнца. Под вечер смотрю в окно и замечаю пару примерно моего возраста, которая входит в больницу с улыбками и поцелуями. Не каждый день увидишь счастливую пару, заходящую в больницу. Я смотрю, как они держатся за руки, как смотрят друг на друга глазами, полными желания, и думаю, каково это — когда кто-то смотрит на тебя так. Люди всегда смотрят на мой зонд, на мои шрамы, на мою гастростомическую трубку — но не на меня. Мои мысли прерывает стук в дверь. Я снимаю небулайзер, когда вижу голову Барби. Она снимает хирургическую маску и латексные перчатки, аккуратно кладёт их на стол у двери. — На верхнем этаже новенький. Встретимся через 15 минут? У меня замирает сердце. Я киваю. Она широко улыбается и выходит из комнаты. Я снова беру небулайзер, делаю ещё один вдох флувента, наполняя лёгкие по максимуму перед тем, как встать. Подключаю аппарат, соединяю портативный кислородный баллон с проводом, нажимаю кнопку и перекидываю ремень через плечо. Как только надеваю назогастральный зонд, направляюсь к двери, натягиваю синие латексные перчатки и закрепляю резинки маски за ушами. Натягиваю белые кеды Converse, открываю дверь и выхожу в белый коридор. Я выбираю длинный путь, чтобы пройти мимо палаты Чоу. На конце коридора я улыбаюсь, увидев перевёрнутый скейтборд у приоткрытой двери. Заглядываю внутрь и вижу, что Чоу всё ещё спит, свернувшись в невероятно маленький клубочек под пледом. На доске, прикреплённой к её двери, рисую сердечко — чтобы она поняла, что я заходил, — а потом продолжаю путь к двойной деревянной двери, которая ведёт в основную часть больницы. Оттуда я поднимаюсь на лифте, перехожу в отделение C, перехожу мост и оказываюсь прямо в отделении интенсивной терапии новорождённых. Одно из преимуществ того, что я хожу сюда больше десяти лет, — я знаю больницу так же хорошо, как знал дом, в котором вырос. Каждый длинный коридор, потайная лестница или короткий проход — я проходил по ним тысячи раз. Но прежде чем я успеваю открыть двойную дверь, одна из дверей рядом со мной распахивается. Удивлённо поворачиваюсь и вижу профиль высокого, худощавого парня, которого раньше здесь не видел. Он стоит у палаты 315, в одной руке у него альбом для рисования, в другой — чёрный карандаш, а на запястье — такой же белый больничный браслет, как у меня. Я замираю. Его пепельно-серые волосы идеально растрёпаны. Словно он только что вышел из аниме и приземлился прямо в сеульскую больницу. Его тёмно-медовые глаза морщатся в уголках, когда он говорит. Но больше всего меня привлекает его улыбка. Когда он улыбается, его губы складываются в странную прямоугольную форму. Он невероятно обаятелен и излучает тепло. Он настолько мил, что, кажется, моя лёгочная функция падает ещё на десять процентов. Хорошо, что маска прикрывает половину моего лица. Я совсем не планировал видеть в больнице симпатичных парней. Да, вы не ослышались — мне нравятся парни. Моя ориентация прояснилась ещё в восьмом классе, когда мне понравился баскетболист. — Я изучил их расписание, — говорит он, крепя карандаш за ухо. Я чуть наклоняюсь влево и вижу, что он улыбается той самой паре, которую я заметил при входе в больницу. — Так что если вы не нажмёте кнопку задницей, вас никто не побеспокоит. По крайней мере, час... И не забывай, что я должен спать в этой кровати. И больше это не повторится. — Это мы учли, — отвечает девушка, открывая спортивную сумку с пледами. Что? Симпатичный парень свистит. — Посмотрите на них. — Мы же не животные, брат, — отвечает парень, улыбаясь во весь рот. Боже мой. Отвратительно. Он позволяет друзьям делать ЭТО на своей кровати. Как будто это мотель. Я морщусь и продолжаю идти к двери в конце коридора, стараясь как можно дальше уйти от места, где происходит этот заговор. Вот тебе и "симпатичный".