Черный бархат

***

Тихая классическая мелодия, разговоры и смех людей, столы, ломящиеся от закуски и алкоголя. Союз презрительно фыркает себе под нос. Всё это не более, чем красивая картинка и попытка скрыть истинные воплощения стран и факт их встречи. Последние обладают чуть более развитыми чувствами, чем люди, в противном случае вряд ли бы они смогли скрываться так долго среди обычного населения. А это повело бы уже за собой множество конфликтов и всемирные катастрофы. В прочем, чутьё и на этот раз не подводит. Русский достаточно быстро обнаруживает свою цель. Черный бархат платья бросается в глаза сразу же, как и светлые слегка вьющиеся блондинистые волосы, которые оттесняются тёмным цветом наряда. Руки, облачённые в чёрные бархатные — под стать платью — перчатки, аккуратно поправляют так не вовремя упавшую на лицо прядь, возвращая причёске привычный порядок. Девушка поворачивается, позволяя взору мужчины зацепиться за достаточно опасный разрез сбоку, не скрывающий симпатичные ровные ножки в туфлях на высоком каблуке. И всё-таки Союзу доложили верно: женщина. Даже не верится. Медленно, как хищник, он пробирается сквозь толпу к намеченной цели, незаметно подкрадываясь со спины. По пути он подхватывает со стола два бокала. Всё же им лучше расслабиться, чтобы позволить шаловливой мысли о неком умиротворении и мире во всём мире проскользнуть в сознании. — Выглядите очаровательно, — вежливая улыбка первее протянутого бокала с шампанским. — Vielen Dank, ich bin sehr zufrieden, — мило хихикает Германия, прикрывая улыбку кончиками пальцев. Она, вопреки ожиданиям, не выглядит напуганной внезапным появлением мужчины. Скорее наоборот. Нагло проходится плавным взглядом по его телу, словно оценивая, паралельно отпивая шампанское из бокала. Игристые пузырьки приятно оседают на языке и в горле. — Наслышан о вас. Безумно рад нашей встрече, — аккуратный поцелуй в тыльную сторону протянутой навстречу ладони и всё та же обворожительная улыбка. Германия расслабленно улыбается в ответ. — Признаться, даже не верится, что такая милая леди смогла расшевелить империю и новую республику и наконец-то заставить стариков мыслить продуктивно. Я приятно впечатлён. — Да? А я вот напротив, разочарована, — пауза в словах заставляет русского напрячься всем телом, словно перед прыжком. — Вы совершенно не похожи на того, кто стремится захватить весь мир. Выходит, слухи врали? — А вам доводилось встречать таких людей лично? — Союз в удивлении даже вскидывает брови. Он приятно поражён такой дерзостью со стороны немки. Далеко не каждый осмелится сказать такое ему в лицо. — Как знать, товарищ, — она лишь беззаботно пожимает плечами. — Я ведь могу хранить в себе множество секретов. Но не все тайны должны быть продемонстрированы миру.

***

Японская империя уже на протяжении получаса наблюдает за немцем, быстро передвигающимся по комнате. Рейх собирается, казалось бы, хаотично, двигаясь в определенном, известному только ему порядке. — Рейх, ну зачем тебе это? Всё же идёт как по маслу, — немец, вздыхая, под пристальным взглядом Японии усаживается за туалетный столик, принимаясь наносить макияж. Корсет на его талии доставляет дискомфорт на грани с лёгкой болью от нехватки кислорода, но всё это отходит на второй план, едва мысли услужливо напоминают о сладком будущем для всей арийской нации. — Япония, друг мой сердечный, никогда нельзя быть уверенным в чём-либо на сотню процентов, — Рейх прерывается, чтобы нанести ровным слоем помаду на пухлые губы, неторопливо, с почти ритуальной нежностью, причмокнув в довольстве и одарив отражение кокетливой улыбкой. — Если у нас есть подобного рода информация, почему бы не использовать её себе во благо, верно? — Почему же нельзя поручить это кому-нибудь другому? Кому-то более подходящему по росту, например, — в словах проскальзывают нотки отчаяния и надежды вразумить друга, что собрался в одиночку провернуть такую аферу. Надежда, в прочем, исчезает достаточно быстро, едва империя вспоминает, как собственноручно помогал другу закрепить силиконовые вставки на лицо и грудь, чтобы придать его облику большей женственности. — За рост не волнуйся, Советы любят высоких девушек. А что касается других... — довольный хмык так и срывается с губ. — Знаешь, у русских есть поговорка: хочешь сделать хорошо — сделай это сам. — Самому не мерзко? — презрительно кривится империя, скосив взгляд. На подлокотнике чёрного кожаного кресла сиротливо лежат бежевые чулки. — Нет. Не тогда, когда могу с минимальными потерями получить нечто дорогое.

***

Время пролетало незаметно. На удивление, Германия собеседницей оказалась очень хорошей, даже замечательной. Красивой, тактичной и искренне заинтересованной в беседе. Складывалось впечатление, словно она совершенно не боится высказывать свои собственные мысли, даже если они полностью противоречат мировоззрению других людей. И неудивительно, что разговоры о политике быстро сменились обсуждением личных тем. С такой женщиной было комфортно, и Союза это манило так, как ни манит ни одного мотылька огненное пламя. — Думаю, нам следует обсудить все детали в более... — немка осторожно озирается по сторонам, словно боясь, что их намерения кто-то разузнает, — приватной обстановке, вы так не считаете? Тихий хмык служит ответом: — Определённо, — Союз провожает девушку взглядом до двери, про себя отмечая тот факт, что платье уж излишне идеально подчеркивает стройную фигуру. Уже в его кабинете немка вновь позволяет себе вернуть маску привычной строгости, а голос вновь станет чётким и уверенным. Германия неторопливо разъясняет подробности своих планов. Союз любуется её голубыми глазами. Германия проговаривает условия их договора. Союз думает о том, что ему невероятно повезло оказаться в компании такой женщины. Германия говорит о том, как вместе они будут править миром. Союз подливает ещё вина. Союзу казалось, словно он видел это на яву. Смотрел на неё и грезил о том, как дерзкий огонь вспыхнет в ярко-голубых глазах светловолосой бестии, как изогнутся сладкие, столь желанные уста в лукавой улыбке, как сочные алые губы прошепчут заветные слова. Преступно красивая, недосягаемая, величественная она здесь, подле него. И разве может хоть что-то на белом свете быть лучше этого момента? Германия улыбается, смеётся чисто и искренне с его шуток, а Союз бессовестно думает о том, как он позволил бы их устам слиться в чувственном поцелуе, как стянул бы мешающую одежду и усадил на этот треклятый стол. Или поставил бы её на колени. Или сам бы с радостью опустился вниз. Параллельно Германия говорит что-то про красивый интерьер здания, хвалит необычный вкус белого вина. И неудивительно, ведь Грюнер Вельтлинер заказали специально для неё. И, в целом, ведёт себе излишне расслабленно, словно это русский здесь гость, которого могут выгнать в любой момент. СССР совершенно её не слушает. Нечеловеческая страсть, овладевшая его сознанием пугала. Однако, подобного рода мысли каждую секунду, что он проводил в компании этой женщины, терзали его разум. Германия внешне была подобна фарфоровой кукле. Складывалось ощущение, что она легко могла сломаться от одного прикосновения иль слабого дуновения ветра, что уж говорить про страстную близость, которая своим жаром, казалось бы, может спалить по меньшей мере весь мир. И точно так же она могла с лёгкостью исчезнуть, оставив Союза изнывать от невыносимой точки и желания, упорхнуть, как бабочка, словно её и не было никогда, словно она лишь влажная фантазия возбужденного разума. А потому русский и держал столь животные порывы в глубинах сознания, отдергивая себя в те моменты, когда руки так и тянулись коснуться нежного шёлка немецкой кожи иль приятного бархата волос. — Товарищ Союз! — громкий — действительно ли? — крик вырывает из собственных мыслей. Германия выглядит недовольной, даже слегка разозлённой. Выглядит той, кто пыталась безуспешно достучаться до собеседника несколько раз. «Мерзость! Мерзость! Мерзость! — думает про себя немец, внешне совершенно не меняясь в лице. — У него же всё на лице написано!» — Ох, простите, мисс. Кажется, я задумался. Так о чём это мы? — алкоголь достаточно сильно ударил в голову, ибо в любой другой ситуации русский вряд ли позволил бы столь развязной ухмылочке появиться на лице. Кажется, во взгляде он совершенно не скрывает своих намерений. Может, они и к лучшему. Германия медленно моргает, вздыхает. И повторяет всё с самого начала. Когда стрелки на часах намекающе отбивают второй час ночи, мимолётно проскальзывает мысль о скорейшем уходе. — Ох, вы только взгляните на время. Es ist schon so spät, — притворно отчаянно вздыхает Германия, даже руку на грудь укладывает, ощущая биение собственного сердца. — Пожалуй, мне пора. — Ох, ну куда же вы, — Союз преграждает дорогу, а Германия мимолётно начинает паниковать. Оставаться тут определенно не было частью плана, о чём немец и сообщает полным недовольства взглядом. Вот только СССР эту пассивную агрессию в голубых омутах напротив игнорирует. — Прошу прощения, — виновато проговаривает русский, прежде чем быстро наклониться и нежно, почти целомудренно коснуться чужих губ. — Was werden Sie tun..? — окончание фразы глохнет в тихом сипе, едва Союз притягивает за талию Германию ближе к себе. Рейх во второй раз за вечер думает о том, как это мерзко, но уйти сейчас равносильно оскорбить себя и собственные усилия. И всё же стоило послушаться Японию. Пожалуй, Рейх ожидал всего, но не того факта, что смог добиться сердца своего врага за каких-то ничтожных пару часов. — Смею надеется, что это не последняя наша встреча, — шепчет Союз, с трудом оторвавшись от манящих уст. — О, можете не сомневаться, — лицо немца озаряет хитрая, почти хищная улыбка. — Мы увидимся очень, очень скоро.