A last cigarette

Вадим пахнет усталостью. Периодически перегаром, смешанным с запахом одеколона и геля для душа. Он пахнет настойчивостью. Чем-то терпким, почти горьким и слишком выраженным. Юре не нравится, когда чего-то больше и меньше нужного. Но в Немико, наверное, это возможно стерпеть. Терпение. У Исаковского, оказывается, его даже больше, чем он думал. Но, как он не любит, его не достаточно для того чтобы быть «нормой». Еще Вадим пахнет морем. Ужасно, но для Юры это действительно так. Исаковский помнит, как пахли их объятия. Те объятия, когда они, мокрые и соленые — губами это ощущалось отчетливей всего, — жались друг к другу на пляже. Юра тогда мог предположить, что аромат мокрой рубашки Немико хорош только тогда, когда выветрившийся парфюм отдает лишь едва уловимыми отголосками. А в нос не бьет, а скорее чуется сам запах. Его — Вадима — запах. Совсем родной, но в то же время такой чужой. Юра не мог догадываться, на самом деле ли он хотел обнимать его тогда, абсолютно мокрого, но такого счастливого — был ли сам Юра счастлив, остается лишь гадать. И чаще всего Вадим пах, как бы то не было иронично, свободой. И истериками. Дрожью в пальцах. Ночными кошмарами, которые он будто перенял с Юры на себя. Сначала он успокаивал от дурного сна Исаковского, а потом успокаивать нужно было его. Но делать это было некому — Юры уже оказывалось рядом. Ещё Вадим пах алкоголем. И сигаретами. Это упоминалось, но он пах ими слишком часто, чтобы умолчать. Были вечера, когда он разливал по бокалам вино, один подвигал на столе к Юре, сидящему напротив, другой оставлял у себя. Они могли молчать. Они могли говорить. Но слова редко имели для них — для Юры точно, — какое-то значение. В последний такой вечер Исаковский выбрал ничего не говорить, уставив все внимание в книгу про остросюжетную жизнь работника скорой помощи. А у Вадима часто книгой был сам Юра. По какой-то причине ему нравилось думать, что он — почти как открытая книга, буквально нужно лишь уметь читать. А Вадим, между прочим, и читает, и анализирует отлично. Выкуривая последнюю сигарету из своей пачки, Немико смещал на нее взгляд, а потом заметил, что не только ему так интересна собственная сигарета. Подняв глаза на Юру, он поймал его взгляд и на минуту замер, выдыхая облако дыма изо рта. — Дашь закурить? — подал голос Юра. Вадим фыркнул, качая головой. — Проси что угодно, кроме этой дряни, Юр. Легкие испортишь, что потом делать? — по-доброму ругал его Немико, слабо, скорее с нежностью, чем упреком улыбаясь. Всего пару дней назад, видя улыбку — не такую, совсем другую, похожую на оскал, — Юра чувствовал сворачивающее внутренности тревожностью ощущение. А сейчас Юра не чувствовал ничего. Пустым взглядом смотрел в его глаза — такие нежные и теплые. Все для него, но нужны ли ему они? Пожал плечами, закрыл книгу, встал с места и прошел к Вадиму. — Тогда завязывай. Юра никогда не пекся о его курении, не заморачивался и не наставивал бросать. Всегда считал, что это дело каждого, а он просто не в тех правах, чтобы что-то запрещать. Но тогда он выхватил сигарету, потушил и оставил ее в пепельнице на столе. А потом ушел. Не на совсем, но это лишь в тот момент. Уже не в тот, совсем другой, наступивший лишь позже момент, Вадим сидел один. Наливал вино только себе, а сигареты у него так и не появились, потому что новой пачки он не купил после того, как Юра затушил последнюю, что оставалась у него, сигарету.