Без свидетелей

Мне ведь совсем незачем знать Все что с тобой было раньше Раз ты меня научил летать Значит, не может быть фальши

Эрвин торопится. Почти бежит, ведь трамваи уже не ходят и метро закрыто. Остались только редкие проезжающие машины, да еще более редкие ночные прохожие. Слишком засиделся он у друзей. Мелкий дождь противно моросит, заливает очки, которые он забыл снять после копания в конспектах и книгах. Но Эрвин сосредоточен на одном: добраться до общаги. Если охранник сменился на того ворчливого, который «без пропусков не пущу», придётся объясняться. А он и так весь вымок, промёрз, и злится на себя. Эрвин на секунду останавливается у переулка, через который можно срезать дорогу. Он знает его. Знает, что даже днём туда лучше не соваться. Но если обходить, потратит минут десять. А сейчас каждый лишний шаг по лужам, лишнее раздражение и противный холод. Он колеблется… одну секунду. А потом ныряет в переулок. Решительно, почти не думая. Как человек, который устал бояться. Где-то в глубине переулка кто-то хлопает дверью машины, вспыхивают фары. Но Эрвин не обращает внимания, высматривая в темноте дорогу под ногами. Шаги глухо отдаются эхом от мокрых стен. Фонари не достают сюда. Лишь один, у самого входа мигает, будто предупреждает, но Эрвин его уже оставил за спиной. Он идёт быстро. Слышит, как где-то позади щёлкает зажигалка. Как будто кто-то курит. Может, просто прохожий. А может нет. Он идёт дальше. Шаг. Ещё шаг. Эрвин почти вышел на середину переулка, когда из темноты вдруг выскакивает человек. Резкий силуэт, запах табака, мокрая куртка блестит в тусклом свете фонаря. — Куда собрался, очкастый? Эрвин даже не успевает открыть рот. Жесткий удар по ногам — подсечка. Он падает, сбиваясь с шага, но прежде чем успевает опереться на руки, кто-то хватает его за капюшон, рвёт назад и толкает в сторону, во двор, где пахнет кошачьей мочой и бензином. Шаги глухо звучат за спиной. Он не один. Их трое. Или четверо. Эрвина резко ставят на колени. Руки его вывернуты за спину, кто-то другой держит за шею. Перед ним ноги. Тёмные дорогие ботинки, не по погоде чистые. Брюки выглажены. Эрвин поднимает взгляд. Перед ним стоит мужчина невысокого роста. Спокойный, неподвижный. Как будто вовсе не замечает, что перед ним кого-то только что унизили и бросили в грязь. Он смотрит на другого. На мужика напротив него, тот трясётся, как осиновый лист. То ли от страха, то ли от злости. Его держат двое. Лицо в пятнах, губы шепчут какие-то сбивчивые извинения. И только тогда Эрвин понимает, он стал случайным свидетелем чего-то очень, очень опасного. А мужчина перед ним всё так же не смотрит в его сторону. Как будто знает, его люди работают хорошо, ему незачем вмешиваться. Как будто Эрвин просто мусор, случайно занесённый ветром. И в этом равнодушии страшная власть. Холод. Спокойствие. И отсутствие страха. Эрвин так и стоит на коленях. Спина дрожит от холода, от непонимания, от резкой боли в руке. Перед ним сцена, как из фильма: какой-то несчастный мужик вымаливает пощаду, два амбала держат его крепко, не давая ни шагу в сторону. И между ними тот, кто решает. Невыразительный с первого взгляда. В дорогом пальто, в одной руке прикуренная сигарета, другая рука в кармане. Он слушает, как мужик перед ним заикается, не перебивает. Не задаёт вопросов. Просто ждёт. И этого хватает, чтобы все боялись ещё больше. И вдруг тишина. Один из людей наклоняется к нему и шепчет что-то на ухо. Мужчина моргает… и, наконец, поворачивает голову. Смотрит на Эрвина. Замирает. Не из-за того, что перед ним кто-то незнакомый. Не из-за нарушения плана. А из-за взгляда. Эрвин смотрит прямо на него. Не дерзко, но и не испуганно. Как будто не верит, что ему угрожает настоящая опасность. Как будто пытается понять. Чего он ожидал? Паники? Слёз? Мольбы? Но не этого. Точно не этого взгляда. Что-то в нём цепляет. Как заноза. Как ошибка в уравнении. Как раздражающая, неуместная искренность. Он не говорит ничего. Но угол его рта чуть дрогнул. Его люди заметили и сразу напряглись. А Эрвин так и не отвёл взгляда. Первый раз в жизни он увидел того, кто пугает весь город. И не почувствовал страха. Только странное, острое любопытство. *** Дождь уже перестал, но воздух всё ещё влажный, а под ногами хлюпают лужи. Леви стоит, закуривая, его люди полукругом окружили дрожащего должника. Всё идёт по плану, пока из-за угла не раздаются шаги. — Кто это? — Оруо резко оборачивается. Внезапно шум. Глухой удар, чьё-то резкое движение. — Босс, тут один подслушивал! — хриплый голос за спиной. Парня хватают, толкают вперёд. Он падает на колени перед Леви. Леви даже не смотрит сначала. Потом лениво опускает взгляд. Ожидает увидеть страх, дрожь. Может быть, даже слёзы, сопли. В глазах парня нет паники. Шок — да. Непонимание — да. Но страха… нет. Он смотрит прямо на Леви. Слишком прямо для пацана, который вот-вот может закончить свою жизнь в луже. Леви медленно выдыхает дым. — Ты кто, пацан? — Эрвин. Студент. Шёл домой. — Не туда свернул, — сухо замечает Леви. Эрвин молчит. Леви прикидывает варианты. И вдруг садится перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Вот что, студент. У тебя два выхода. Первый — покуришь со мной и уйдёшь. Как будто ничего не видел. Второй — возьмёшь нож и воткнёшь тому в бедро. Чтобы запомнил. Эрвин понимает всё сразу. Если выберет первый вариант — «покурить и уйти», за ним придут. Свидетели не нужны. Если выберет второй, то станет соучастником. Даже если побежит в милицию — сам уже в деле. Поэтому он ничего не выбирает. Просто сидит на коленях, смотрит Леви в глаза и молчит. Леви сначала не верит. Потом приподнимает бровь. — Ты вообще меня слышишь? Легкая тень проходит по лицу Леви. Он не привык, чтобы на него не реагировали. Он чувствует в этом пацане что-то не из этого времени, как будто Эрвин вообще из другой эпохи. Тот, кто родился не там и не тогда, когда надо. Не бандит. Не герой. Но и не жертва. — Ладно. Отпустите его. — Босс?.. — Отпустите. Всё равно ничего не скажет. Эрвин даже бровью не ведёт. Леви добавляет, уже тише, только для него: — А если и скажешь, долго не проживёшь. Эрвин понимает. Это не угроза. Это обещание. Леви встаёт, отряхивает пальто, отворачивается. — Вали, студент. И в следующий раз иди через центр. Эрвин медленно поднимается, не веря сразу. Смотрит на Леви, тот не поворачивается. Просто стоит и курит. Как будто вся сцена была не больше чем случайный эксперимент. Или наблюдение. Эрвин не благодарит. Не кланяется. Просто разворачивается и уходит. А Леви впервые за долгое время чувствует что-то вроде уважения. Парень не сломался. Не испугался. Не стал играть в их игры. Возможно, именно таких людей и стоит беречь. *** Прошло две недели. Эрвин почти перестал думать о той подворотне. Всё стало, как прежде: пары, библиотека, вечный запах старых книг и влажного дерева в аудиториях, дешёвый кофе из автомата. Но что-то осталось. В нем. Тишина, которую он привёл оттуда. Эрвин вышел из института позже обычного, задержался в библиотеке, разбирая архивные документы по истории криминальных группировок. Не то чтобы он специально интересовался этой темой после той ночи в подворотне… но и совсем избегать её тоже не мог. Просто вдруг стало интересно. Он застегнул ветровку, поправил сумку на плече и уже собрался идти через двор к общаге, как вдруг заметил машину. У тротуара, в тени дерева, стоит черная волга. Пыльная, с битой краской. На вид просто старая тачка. Без наклеек, без номеров. За рулём силуэт. Сигарета в окне. Не двигается. Эрвин останавливается. Делает вид, что не заметил. Медлит. Плечами чувствует: за ним наблюдают. Он идёт вдоль улицы и сворачивает в узкий проход между гаражами. Ошибка. Из тени вышли трое. — Ты Эрвин? — спросил самый крупный. Он не ответил. Удар пришёл со спины. Эрвин был крепким, первого сумел уложить четким ударом в челюсть, второму сломал нос. Но троих не одолеть. Особенно когда один бьёт монтировкой по ногам. Очнулся Эрвин в грязи, с болью в рёбрах и вкусом крови во рту. — Передай своему крышевателю, — кто-то наклонился к его уху. — Что Зик не верит в доброту. Если Леви кого-то жалеет, значит слаб. А слабых сжирают. Удар под дых. Все стало серым. А потом черным. В следующий раз он очнулся в приемном покое больницы. Ушибы ребер, ссадины, пара швов над бровью. Медсестра говорит: "Повезло, что нашли". Но Эрвин не чувствовал боли. Он думал. Это ведь не случайность. Это ход. Это кто-то хочет напомнить, что я пыль под ногами. Что меня могли бы стереть... но пока оставили. Через два дня он ковыляет весь в синяках в общагу. Сидит у окна, смотрит в темноту. И тут короткий стук в дверь. Как сигнал. На пороге конверт. Без подписи, без печати. Простой жёлтый. Тяжёлый. Он открывает его и в первый момент думает, что сошёл с ума. Показалось, что волосы на затылке зашевелились. Внутри отрезанный палец. Мужской. С кольцом. И короткая записка: «Это не твоя вина. Но теперь ты знаешь, как мы извиняемся». Леви. Эрвин запомнил его имя, прежде чем выключиться. Он молча смотрит. Медленно опускается на стул, пальцами сжимает письмо. Он даже не успел испугаться. Просто смотрел на бледную, уже посиневшую плоть. На лице ни паники, ни отвращения. Только чистый шок. Чей это был палец? Того, кто меня избил? Или того, кто приказал? А потом боль от побоев вдруг исчезла. Потому что есть вещи страшнее кулаков. Теперь он втянут. Хочет он того или нет. *** Прошла неделя после избиения. Всё было спокойно, на первый взгляд. Но спокойствие — это тоже форма давления. Эрвин восстановился быстро, насколько это возможно. Синяки сошли, только глаз ещё слегка подбит. Но внутри что-то изменилось. Он больше не оглядывается по привычке. Он смотрит в ответ. Однажды вечером, когда он вышел из общежития в магазин и пошёл пешком мимо заброшенной стройки, почувствовал взгляд. Повернулся. И увидел машину. Чёрная. Но мерседес, а не волга. Идеально вымыта, лак блестит под уличными фонарями. Шины новые. Хром как зеркало. Только тонировка такая же темная. Эрвин останавливается. Машина тоже. Тихо, мягко, без угрозы. И дверь открывается. Из темноты салона выходит Леви. Никакой свиты. Никакой игры мускулами. Только он, в черном пальто, с сигаретой в пальцах, лицо спокойное. Чужой в этом мире простых людей, но стоит уверенно, как будто именно он хозяин этой улицы. Эрвин не отходит. Не двигается. Ждёт. Леви подходит ближе. Останавливается в шаге. — Тебя избили, — констатировал он. — Ты следил за мной? — Нет. Но я узнаю такие вещи. Проверяю, жив ли ты. — А палец — это чтобы я понял, что извинения у тебя не с цветами? Леви криво усмехается. — У нас цветы — после. Если совсем не повезёт. Он выдыхает дым, смотрит на Эрвина внимательно. — Зик думает, что я стал мягким, — продолжил Леви. — Из-за тебя. Эрвин даже не спрашивает, кто такой Зик. И так все понятно. — И что теперь? — Теперь ты мне должен. — Я тебе ничего не должен. Леви поднял голову, впервые за весь разговор глядя ему прямо в глаза. — Ты жив только потому, что я этого хочу. Зик бы уже закопал тебя в лесу, если бы не боялся моей реакции. Эрвин сжал кулаки. — Так что, теперь я твой заложник? — Нет, — Леви усмехнулся. — Теперь ты мой козырь. Я знаю, что ты изучаешь историю. Архивы, документы, связи… Ты умеешь копать. — И что? — Я дам тебе доступ к информации. Ты найдешь мне слабые места Зика. — А если откажусь? Леви вздохнул, достал вторую сигарету. — Тогда я тебя отпущу. И ты будешь жить ровно до того момента, пока он не решит, что ты больше не нужен как приманка. — А если я соглашусь? — Тогда ты получишь защиту. И кое-что еще. — Что? — Месть. Эрвин замер. — Думай, — сказал Леви, садясь в машину. — Но недолго. Выбора, на самом деле, не было. *** Душное помещение в задних комнатах полулегального казино. В воздухе стоит тяжёлый запах сигаретного дыма, дорогого коньяка и чего-то металлического, возможно, крови. Кенни, матёрый волк криминального мира, сидит за массивным дубовым столом, разливая коньяк по бокалам. Леви сидит напротив, спокойный, как всегда. Но сегодня в его обычной невозмутимости есть трещина. — Студентик, Леви, серьезно? — Кенни хрипло усмехается, отпивая коньяк. — Ты ж у меня правая рука. Ходишь, решаешь, выбиваешь, разговариваешь с важными людьми, всё как надо, а потом тратишь время на потрахушки с каким-то мальчиком-зайчиком? Леви резко поднимает голову. Лицо застывает, он открывает рот: — Я не... И замирает. Губы сжаты. Челюсть напряжена. Но он не уходит. Он не спорит. Не отрицает. — Что?! — Кенни резко бьёт кулаком по столу, бокалы подпрыгивают. — Ты думаешь, я не вижу, что ты за ним ухаживаешь, как сука за щенком? Конверты с «извинениями», машины под общагой… Ты себя совсем не уважаешь? Леви медленно выдыхает, сдерживая раздражение. — Он полезный. — Полезный?! — Кенни фыркает, откидываясь в кресле. — Да он тебе даже в постели не полезный, я проверил. Парень чистый, как слеза. Ни связей, ни денег, ни даже толком страха в глазах. Такой тебе только проблемы принесёт. Кенни наливает себе ещё коньяку, пристально глядя на племянника. — Ты мой наследник, Леви. Весь город должен бояться тени твоей. А ты что делаешь? Нянчишься с интеллигентом. — Он не просто интеллигент. — А кто он?! Леви наконец поднимает глаза. — Он не сломался. Тишина. Кенни замирает, потом медленно ставит бокал. — Ты серьёзно. — Да. — Ты ему веришь? — У него есть потенциал. Кенни хмыкает, проводит рукой по лицу. — Боже, да ты влюбился. Тридцать лет, ума нет… Леви молчит. Кенни подается вперед, упираясь кулаками в стол. — Ты в моих делах — мозг и нож. А теперь ещё и слабое место? За пацана пальцы режешь, себя подставляешь... В следующий раз ты что, его домой приведёшь? Пирожки печь? Кенни вдруг резко встаёт, опрокидывая стул. — Ладно. Хочешь играть в благородного бандита? Играй. Но запомни: если из-за твоего мальчика хоть одна операция пойдёт к чертям, я лично пристрелю его у тебя на глазах. Понял? Леви смотрит на него без тени страха. — Понял. Кенни фыркает, отворачивается в сторону. — Иди к чёрту. Леви разворачивается и выходит, оставляя дверь приоткрытой. За его спиной Кенни допивает коньяк и бормочет себе под нос: — Ебаный романтик... *** Утром Эрвин долго стоит у зеркала. Смотрит на себя. На рассечённую губу, что уже зажила. На синяки, которые почти сошли. Он не знал, когда именно это началось. Может, в тот вечер, когда впервые получил по лицу за то, что просто оказался не там. А может, когда увидел в глазах Леви не угрозу, а что-то, чего сам себе не мог объяснить. Эрвин почти ненавидит себя. За то, что, когда шёл на пары, в магазин, к метро, каждый раз скользил взглядом по дороге. Не специально. Не с надеждой. Он ненавидит ожидание, которое ползёт под кожей, как предательский ток. Ненавидит то, как тело наливается странной тяжестью, когда во дворе пусто, и как вздрагивает, когда вдали мелькает тёмный силуэт машины. Этого не должно быть. Никакого интереса. Никакого ожидания. Но оно есть. И самое мерзкое, он понимает, почему. Леви — опасность. Леви — власть. Леви тот, кто не просит, а берёт. И в этом есть какая-то извращённая честность. Эрвин стискивает зубы, идёт к институту, но даже сейчас краем зрения сканирует улицу. А если появится? Что тогда? Повернусь и уйду? Или... Он даже не додумывает эту мысль. Он злился на себя. Каждый раз, когда сердце, увидев «не ту» машину, делало разочарованную паузу. Он знал, что не должен этого хотеть. Но когда за спиной раздаётся звук медленно подъезжающей машины, спина холодеет, а сердце бьётся так, будто хочет вырваться из грудной клетки. И самое смешное — это не страх. А разочарование, когда оборачиваешься и видишь просто такси. *** Дождь только закончился, и асфальт блестел под тусклыми фонарями. Эрвин шёл через парк — короткий путь до общаги, чтобы не петлять по улицам, где могли ждать чужие глаза. Он уткнулся в тротуар, думая о лекциях, архивах… И почти наткнулся на него. Леви стоял у скамейки, закуривая, будто просто ждал кого-то. Но взгляд его был направлен чётко на Эрвина. — Осторожнее, — сказал он, и дым вырвался из его губ вместе со словами. — А то ещё упадёшь. И не дай бог, на чей-нибудь кулак. Эрвин резко остановился. Сердце глухо ударило где-то в горле. — Что ты здесь делаешь? — Иду кое-куда. — Это не случайность, да? Эрвин никогда не верил в совпадения. Но в этот момент хочет притвориться, что верит. Просто чтобы остаться в этой точке на улице, ещё хоть на минуту. Леви усмехнулся. — Случайностей не бывает. Тишина. Эрвин сжал кулаки. Леви медленно подошёл ближе. Он был близко. Слишком близко. Эрвин чувствовал запах его одеколона, дорогого, с тяжёлыми нотами кожи и чего-то горького. Он опустил взгляд, будто боялся, что если продолжит смотреть, всё станет очевидно. Но потом поднял. И не отвернулся. — Я думал, ты не появишься. И почему-то это было бы хуже, чем если бы за мной приехали с битами. Леви замер на мгновение и протянул руку, поправил воротник Эрвина. — Холодно. Тебе бы куртку потеплее. Прикосновение обожгло. Эрвин захотел уйти. Хотел сказать что-то резкое. Но вместо этого застыл, будто прикованный этим касанием. Отравленный. Леви усмехнулся. Отошёл, бросил окурок в лужу. — До следующей случайности, студент. И растворился в темноте за углом. *** Первая посылка появилась через три дня после их встречи в парке. Эрвин вернулся в общагу после лекций и обнаружил на своей кровати чёрный кожаный футляр. Внутри лежали очки. Тонкие, с лёгкой стальной оправой, идеально подходящие к его лицу. Рядом записка: «Чтобы лучше видел, кто за тобой следит.» Без подписи. Но он знал от кого. Вторая посылка пришла через неделю. На этот раз книга. Старое издание, редкое, почти невозможное найти в открытом доступе. На форзаце аккуратная надпись: «Для твоего любопытства.» Третий подарок шокировал Эрвина. Эрвин обнаружил сверток утром, когда собирался на лекции. Кто-то подсунул его под дверь, аккуратный пакет без опознавательных знаков, только его имя, написанное ровным почерком на клочке бумаги. Он развернул упаковку. Телефон. У Эрвина перехватывает дыхание. Не просто телефон, а дорогая модель, которую он видел только в руках у декана и пары богатых студентов. Корпус холодно блестел в утреннем свете, будто издеваясь над его потрепанными учебниками. Эрвин осторожно нажал кнопку включения. Экран ожил, показав один пропущенный вызов и один номер в списке контактов. Л. Он смотрит на экран долго. Сначала в молчаливом замешательстве. Потом с нарастающим теплом. Это не просто подарок. Это — сигнал. Леви дал ему способ связаться. Когда захочет. Если захочет. Эрвин чувствует, как внутри всё сжимается. От удивления. От страха. От чего-то ещё, странного, зыбкого… Того самого, что тянет его к Леви. Слишком сильно. Эрвин долго пытался назвать это чем-то другим. Интересом. Зависимостью. Благодарностью. Но в какой-то момент просто сел на кровать, закрыл глаза и перестал врать себе. Да. Его влечёт. К опасному, закрытому, тяжёлому человеку. *** Леви сидел в своем кабинете, откинувшись в кресле. На столе лежал пистолет, разобранный для чистки. Но Леви был неподвижен. Он злился. Злился на себя. Потому что он, тот, кого боится весь город, тот, кто не знает слабостей, повелся на какого-то студента. Смазливого. Умного. Нахального. Упрямого. По-глупому смелого. На восемь лет младше. И самое мерзкое, Леви не хотел это прекращать. Это слабость. Он говорил себе: "надо убрать", "слишком много знает", "мог проговориться". Но вместо этого начал следить. Сперва — через людей. Потом — лично. Просто чтобы убедиться, что все нормально. Сначала что не болтает. Затем, что жив. Он злился и на Эрвина. За глаза, за голос, за то, как стоит, как смотрит, как будто Леви не безжалостное чудовище, а кто-то, с кем можно просто поговорить. Леви не должен был, вот вообще не должен был, ни запомнить имя, ни выяснять, что тот любит читать, где учится, какую музыку слушает. Но узнал и запомнил. И теперь каждый раз, когда его люди докладывали "все чисто, объект в порядке", он не чувствовал облегчения. Он чувствовал, что все не так. Потому что он втянулся. Потому что позволил себе это. Он даже подумал однажды: "надо прекратить". Но не захотел. Впервые за много лет не захотел. Впервые не ради выгоды, не ради контроля, не ради мести. А из интереса. Предложил Эрвину даже «нарыть информацию на Зика». Так себе предлог для своеобразного сближения. Это звучало почти жалко. Сам Леви понял это сразу, едва слова слетели у него с языка. У Леви все на него было. Вся подноготная. Его слабости, связи, где и что он сегодня ел. А особенно его зависимость от младшего братца. Зик трясся за него, как за последнюю нитку, удерживающую разум. Это делало его предсказуемым, уязвимым. Скучным. Леви мог раздавить его в любой момент, без какой-либо помощи. Но зачем спешить, когда можно растянуть удовольствие? Особенно если есть с кем разделить этот момент. И потому Леви просто сел на капот своей машины и закурил, в тот вечер, когда в одном окне общаги зажегся свет, и сказал себе без эмоций: — Я влип. Потом выдохнул, стряхнул пепел и добавил: — Ну и хуй с ним. Ведь каким бы он ни был страшным человеком, он, все же, человек. Иногда себе можно позволить что-то чувствовать. *** Телефон молчал неделю. Лежал в тумбочке, словно заминированный. Эрвин по десять раз на дню брал его в руки, но клал обратно. Леви никак с ним не связывался. И тишина от него давила сильнее, чем любое сообщение. Эрвин не знал, чего ждал. Или знал, но не хотел себе в этом признаваться. Сначала он раздражался с самого себя, потом появилось легкое беспокойство. Может, занят. Или проверяет. Такие, как он, не пишут просто так. А теперь тревога. Упрямая, глухая, ненужная. Она подступала как весеннее половодье, сначала по щиколотку, затем выше. Это же опасный человек. И в ту же секунду понимал, не поэтому тревожно. Тревожно, потому что исчез. Потому что не вышел на связь. Потому что Эрвин начал этого ждать. На восьмой день Эрвин проснулся с липким страхом под ребрами. Руки сами взяли телефон нажали на кнопку вызова. Первый гудок. В ушах стучала кровь. Второй. Третий… — Да? — голос Леви был все таким же спокойным. Эрвин замолчал на несколько секунд. Странно, готовился, репетировал про себя, а теперь все улетучилось. Оставалась только сдавленная необходимость услышать его. — Нам надо встретиться. — Завтра, — ответил Леви без колебаний. На фоне кто-то скулил. Потом раздался вопль, резко оборвавшийся. Эрвин сглотнул ком в горле. — Сегодня, — резко, почти осознанно вызывающе. Пауза. На другом конце что-то грохнулось. Потом голос Леви стал чуть тише, с оттенком любопытства, как у хищника, заметившего, что добыча неожиданно делает шаг вперед: — Ты мне приказываешь? Эрвин не стал сразу отвечать. Провел языком по сухим губам. Ощутил в теле легкое напряжение, как перед прыжком. — Нет, — наконец выдохнул. — Я прошу. Леви молчал. — Завтра, — повторил наконец. Но не жестко, нет. Мягче, чем прежде. Чуть лениво. Усталость сквозила, как и неохотное удовольствие. Эрвин хотел что-то добавить, но не успел. В последний момент, прежде чем связь оборвалась, он услышал недовольное: — Гюнтер, хватит. Грязно. Весь пол в... Эрвин медленно опустил телефон. За окном лил дождь. И где-то в городе Леви сейчас вытирал окровавленные руки и думал о нем. И это было почти так же интимно, как прикосновения. Он так и застыл с телефоном в руке, сидя на кровати. Язык прилип к небу, а в груди колотилось что-то живое и беспокойное. Он ждал отвращения. Страха. Даже паники. Но тело предало его с циничной откровенностью. Эрекция. На звуки пытки. На этот проклятый голос. Эрвин резко встал, зашагал по комнате. Остановился перед зеркалом. — Ты больной, — прошипел он своему отражению. Отражение усмехнулось в ответ. Ладонь уже скользила по животу. Пальцы намеренно грубо расстегнули пряжку ремня, именно так, как это сделал бы он. Предательское тело реагировало яростнее, чем на все предыдущие невинные студенческие влюбленности. Звон разбитого стекла с улицы ворвался в комнату. Эрвин вздрогнул, но не остановился. Наоборот, сжал себя сильнее, представив, что это Леви сбросил что-то со стола в том подвале. Представил его руки. Ком в горле растворился. Осталось только это жгучее, постыдное, непреодолимое. Он кончил с тихим стоном, тут же ощутив волну стыда. Но где-то под ребрами уже змеилось другое чувство — предвкушение. Впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым. *** На следующий день Эрвин выходил из института, машинально поправляя лямку сумки, когда взгляд сам собой зацепился за черную машину у тротуара. Гладкий, вычищенный кузов, зеркально темные стекла. Он знал ее. Слишком хорошо, чтобы не узнать. Леви. На секунду в Эрвине вспыхнуло нечто странное — смесь удивления, неловкости и чего-то более тонкого, похожего на тревожный звон внутри. Он не ждал его так рано. Не здесь. И уж точно не при всех. В голове мелькнуло: проверка. Это может быть проверкой. Посмотрит ли он в глаза одногруппникам, преподавателям, прохожим, и сядет ли в эту машину, как будто не замечает, что она выбивается из обычной повседневности так же, как и тот, кто за рулем. Подходя ближе к машине, Эрвин почувствовал взгляды на спине — настороженные, колючие, любопытные. Но не обернулся. Не позволил себе даже малейшего колебания. Он сел в машину. Дверь тихо захлопнулась. Леви не сразу повернулся к нему. Рука спокойно лежала на руле. Глаза внимательные, но словно отстранённые. — Ты что-то хотел? — спросил он. Эрвин сглотнул, нервно провел языком по губам, будто собирался с духом. Взгляд в упор, без намека на желание бегства. — Меня влечет к тебе, — сказал он, тихо, почти глухо, но достаточно ясно. Уголок рта Леви едва заметно дернулся. Он приподнял брови, чуть склонил голову, как будто разглядывал диковинку. И все же, ни удивления, ни насмешки в голосе не прозвучало. Только короткое, почти теплое: — Хм. Он завёл машину. Двигатель загудел. Эрвин не спрашивал, куда они едут. Просто продолжал смотреть на него, на профиль, на пальцы на руле, на лёгкий прищур. Леви заговорил сам: — А я-то думал, ты позвал меня, чтобы согласиться нарыть инфу на Зика. Машина свернула в переулок, потом в ещё один, и, наконец, остановилась в глухом дворе, где ни один фонарь не горел. Только тени, мокрый асфальт и тишина. Эрвин чуть усмехнулся, не отводя взгляда: — Ни за что не поверю, что у тебя нет на него информации. Леви молчал пару секунд, а потом глухо, коротко рассмеялся. Смех был без веселья, скорее усталый, сухой, как будто он смеялся над чем-то безнадежно очевидным. Он откинулся на спинку сиденья, запрокинул голову и провел ладонью по лицу. — У меня на него вся подноготная, — выдохнул он. — Где живёт, с кем спит, сколько на счету, за что его отец его ненавидит и какого цвета таблетки он глотает, чтобы не трястись на людях. — Тогда зачем предложил? Леви посмотрел на Эрвина в упор. — Хотел увидеть, насколько далеко ты можешь зайти, — просто ответил он. — А если я зайду дальше, чем ты рассчитывал? — спросил Эрвин тихо. Леви приподнял бровь, губы дрогнули в почти насмешливой полуулыбке: — Посмотрим, не обожжешься ли. Эрвин медленно протянул руку к ремню на брюках Леви, словно проверяя не только его реакцию, но и собственную решимость. Внутри все сжалось, но рука не дрогнула. Он поднял глаза, посмотрел прямо, уверенно, но взгляд все же выдавал напряжение. Не страха. Скорее чего-то острого, живого, чего сам он не до конца понимал. — Хочешь? — спросил он, почти шепотом, и нервно облизнул губы. Скулы пылали, но не от смущения, нет. От предвкушения. Леви заинтересованно приподнял бровь и задержал взгляд на его лице. На долю секунды чуть дольше, чем нужно, его глаза скользнули по влажным губам Эрвина. Лицо оставалось непроницаемым, но в этой паузе было что-то тяжелое, почти осязаемое. Молчал какое-то время, словно давал парню шанс отступить. Но Эрвин не шелохнулся. И тогда Леви откинулся на сиденье. Медленно, лениво. Расставил ноги чуть шире, словно давая понять, что выбор сделан. Голос прозвучал хрипловато, низко, но спокойно: — Да. Хочу. Эрвин наклонился. Он чувствовал запах дорогого одеколона, кожи, чего-то неуловимо мужского. Его пальцы скользнули по молнии. — Не спеши, — прошептал Леви, но Эрвин уже освободил его. Первое прикосновение было неуверенным, почти неловким. Эрвин явно не знал, как правильно — то задевал зубами, то недостаточно глубоко брал в рот. Но старался. Старался так, что у Леви сносило крышу. Он положил руку ему на затылок, не направляя, просто ощущая каждое его движение, зарываясь пальцами в светлые волосы. Такие же мягкие, как он и представлял. — Так... Медленнее. Эрвин послушался, но тут же снова заторопился, словно боялся, что его остановят. Он чувствовал, как Леви напрягается, слышал его сдержанное дыхание. — Хороший мальчик, — прошептал Леви, ощущая, как теряет контроль. Он запрокинул голову на подголовник, сжимая рукой подлокотник так, что кожа затрещала. Леви видел, как Эрвин морщится, когда случайно задевает зубами, как краснеют его уши, как дрожат ресницы. Неопытный, наивный. И такой чертовски упрямый. Именно это, это его добровольное старание, эта смесь стыда и упорства, сводило Леви с ума сильнее, чем любая профессиональная работа путан. В какой-то момент Эрвин поднимает глаза и видит, как Леви смотрит на него сверху вниз. Темно. Голодно. Опасно. Когда все заканчивается, Леви проводит пальцами по его щеке: — Неплохо... для первого раза. Но по тому, как его пальцы дрожали, когда он поправлял одежду, было ясно, это была ложь. Он был потрясён. Эрвин отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его губы были красными, опухшими, а в глазах читалось странное сочетание уверенности и осторожности. Леви подался вперед и вцепился рукой в волосы Эрвина — резко, но не больно, и притянул его к себе. Поцелуй был грубым. Губы Леви обжигали, язык вторгался без спроса, а зубы царапали, будто метил, будто оставлял право собственности. Эрвин вздохнул в его рот, пальцы судорожно вцепившись в его плечи. — Так лучше, — прошептал Леви ему в губы. А потом вторая его ладонь ушла вниз, одним движением нащупала твердый член под плотной тканью джинс Эрвина, сжала так, что тот аж дернулся на сиденье. — Т-ты... — голос Эрвина сорвался, когда пальцы Леви ловко расстегнули ширинку. — Я, — согласился Леви, засовывая руку внутрь и обхватывая его горячую плоть. Эрвин закинул голову на подголовник, зажмурился. — Смотри, — приказал Леви, ускоряя движения. И Эрвин послушался, открыл глаза, уставился на то, как рука Леви скользит по его члену. Где-то на задворках сознания Леви сам над собой посмеялся. Какой идиотский поворот. Первый настоящий физический контакт между ними — не поцелуй и не объятия, как у нормальных людей, а минет и вот это: его рука в джинсах у этого мальчишки, который сжался под его прикосновением, как струна. — Чувствительный, — прохрипел Леви, проводя большим пальцем по головке, наслаждаясь тем, как Эрвин закусил губу, чтобы не застонать. Эрвин попытался что-то сказать, но Леви ускорил движения, и вместо слов получился только сдавленный вздох. — Молчи, — приказал Леви, прижимаясь губами к его виску, чувствуя, как тот дрожит. — Просто кончай. Эрвин обмяк всем телом, тяжело дыша, пока Леви вытирал пальцы салфеткой. В салоне стоял густой запах секса. Леви наблюдал, как капли пота стекают по шее Эрвина, как дрожат его ресницы. — Ну что, историк, — голос Леви был хриплым, но в нем появилась новая нота, что-то между насмешкой и странной нежностью. — Теперь ты можешь писать диссертацию о криминальных нравах 90-х из первых рук. Эрвин слабо фыркнул, все еще не в силах вымолвить слово. Зажмурился, глубоко вздохнул, словно выпуская оставшееся напряжение и непослушными пальцами застегнул джинсы. — Ты... — голос сорвался. Поправил волосы нервным жестом. — Ты часто так делаешь? Леви ответил не сразу. Рука его лежала на рычаге коробки передач, большой палец лениво водил по цифрам. — Что именно? — наконец спросил он. — Соблазняю студентов? Или даю уроки орального секса? Эрвин усмехнулся краем губ, но в глазах блеск, почти вызывающий. — Я имел в виду... оставляешь в живых случайных свидетелей, — сказал он и взглянул на Леви. — И потом мило беседуешь с ними в своей машине. Леви чуть качнул головой, будто вопрос его удивил. Пальцы на рычаге переключения передач остановились. — Нет, — сказал он тихо. — Я не оставляю свидетелей. А ты... Он наконец повернулся к Эрвину, и в темноте салона от его взгляда становилось неуютно. Не злым, слишком спокойным. — Ты не испугался. Даже сейчас не боишься. Почему? Эрвин усмехнулся. Усталой, почти горькой усмешкой. — Я ведь не идиот. Боюсь, конечно. Просто не вижу смысла притворяться. Все равно уже пошел туда, откуда не возвращаются. Он сделал паузу, чуть выпрямился, глядя Леви прямо в лицо: — Ты мог убрать меня еще тогда, в подворотне. Почему не убил? Губы Леви дернулись в усмешке, но голос остался ровным: — Видишь ли, у меня принцип, никогда не убивать в понедельник и не трогать тех, кто смотрит мне в глаза, не моргая. Первое — простое суеверие, второе... — он бросил быстрый взгляд на Эрвина, — редкость. Он включил зажигание. Машина загудела, мягко, почти лениво. Леви нажал на газ, и мерседес плавно выкатил из двора. В салоне повисло молчание, густое, как кровь на бетоне. — И что теперь? — Теперь — ты в этом по уши. — Его голос был спокоен, почти будничен. — И есть только два выхода. Но оба — вперед ногами. Машина свернула на пустынную набережную. Вода внизу была черной, как нефть. — В первом варианте, — продолжал Леви, — если останешься со мной... будешь хотя бы похоронен с почестями. — Он бросил быстрый взгляд на Эрвина. — Черные машины, венки с золотыми лентами. Речь у могилы. Все дела. Эрвин усмехнулся. — А во втором? — Во втором... если дашь заднюю... — Его глаза стали совсем пустыми. — От тебя и следа не оставят. И это буду даже не я. Эрвин сидел, сжав кулаки, мысленно рисуя возможные сценарии с холодной точностью патологоанатома, вскрывающего труп. Вариант первый: уйти. Зик не станет церемониться. Наверное. В лучшем случае - быстрая пуля в затылок. В худшем... Эрвин вспомнил рассказы о людях, которых находили по частям в разных районах города. Возможное максимальное время от обнаружения тела до похорон - 72 часа. Потому что он — рычаг, взявшийся из ниоткуда. Рычаг давления на Леви. Вариант второй: согласие. Кровь под ногтями. Постоянный вкус пороха на языке. Возможность не дожить до тридцати или даже до защиты диплома. Но… Леви резко свернул на пустынный причал, разорвав его размышления скрипом тормозов. — Надоело слушать, как ты мысленно пишешь диссертацию о способах умереть, — проворчал он, глуша двигатель. Эрвин повернулся к нему: — Тогда давай факты. Если я уйду, сколько у меня есть? Леви достал сигарету, прикурил. Оранжевый огонек осветил его скулы на мгновение. — Ровно столько, сколько нужно Зику, чтобы найти твою мать в том захолустье, откуда ты приехал. Ледяная волна прокатилась по спине Эрвина. Он не упоминал мать ни разу. — Вот как, — прошептал он. Леви выпустил дым колечками, наблюдая, как они растворяются в темноте. — А если останусь? — Пятьдесят на пятьдесят. — Он метнул острый взгляд. — Но со мной хотя бы будет интересно. Леви выключил двигатель, повернулся всем корпусом: — Я не ангел-хранитель. Но я единственный, кто знает, как думает Зик. — Его пальцы сжали плечо Эрвина. — Потому что мы с ним одно дерьмо из разных помойных ведер. Эрвин заглянул в его глаза и увидел то, чего не найти ни в одном возможном досье на Леви. Не угрозу, страх. Леви боялся. Не за себя. За него. Вода плескалась о ржавые сваи, отсчитывая секунды. Где-то вдали кричала чайка. Эрвин вдруг рассмеялся. — Знаешь, что самое смешное? Я ведь уже решил. Еще даже до того, как позвонил тебе. Леви замер. — Тогда к чему весь этот цирк? — Хотел услышать, как ты это обернешь. Не разочаровал. Леви хмыкнул, стряхивая пепел с сигареты за окно. Достал из бардачка пистолет и протянул Эрвину. — Стрелять умеешь? — Нет. Рука Эрвина сама потянулась к пистолету, проверяя вес оружия. Холодный металл неестественно лег в его ладонь, слишком тяжелый для такой компактной вещицы. Леви наблюдал за ним с мрачным интересом: — Макаров. Девять миллиметров. Отдача сломает запястье, если держать неправильно. Он неожиданно резко наклонился, его грубая ладонь обхватила пальцы Эрвина, поправляя хват. — Мизинец под спусковой скобой. Большой палец вдоль ствола. И никогда, слышишь, никогда не клади палец на курок, пока не решил убивать. Эрвин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха, от странного возбуждения, что кто-то наконец говорит с ним без вуали. — А если решу? — спросил он, глядя Леви прямо в глаза. Тот замер, потом медленно ухмыльнулся, обнажив зубы: — Тогда стреляй без предупреждения. В нашем деле вежливость роскошь. Машина резко рванула с места. Эрвин инстинктивно сжал пистолет, ощущая, как холодный металл постепенно нагревается от тепла его ладони. — Куда? — спросил он, глядя на мелькающие за окном фонари. — Учиться, — бросил Леви, сворачивая в промзону. — Первый урок: как не стать мишенью. Эрвин сидел неподвижно, но Леви видел, как свет фонарей скользит по его лицу, выхватывая то скулу, то линию сжатых губ. Особенно ему нравились глаза - в них горел тот самый интерес, который обычные люди называют безумием. Обычного человека такой взгляд напугал бы. Леви же почувствовал, как внизу живота загорается знакомое тепло. В горле запершило от смеси неожиданного возбуждения и гордости, того чувства, которое он давно забыл. Как будто нашел в мусоре алмаз, который даже не думал искать. Леви прикусил губу, сдерживая широкую ухмылку. В голове уже складывались планы: где научить стрелять, как объяснить основы слежки, с какими людьми быть на короткой ноге, а каких лучше держать подальше. Он почувствовал взгляд Эрвина еще до того, как повернул голову. Тяжелый, обжигающий, будто тот пытался разглядеть сквозь кожу каждый нерв. Когда их глаза встретились в полумраке салона, Леви увидел то, что искал - темный огонь в глубине зрачков, расширенных до предела не от страха. Его ладонь опустилась на бедро Эрвина твердым движением. Мышцы под пальцами напряглись, стали каменными. Но Эрвин не оттолкнул его руку. Наоборот, слегка отставил ногу в сторону, приглашая. И где-то в глубине, в той части себя, что он давно загнал в рамки холодного расчета, Леви почувствовал странное тепло. Не просто удовлетворение от удачной находки или возбуждение. Нечто... интереснее. Но разбираться с этим сейчас не было времени. Впереди темнел их пункт назначения, полуразрушенный цех с выбитыми окнами. Первое испытание. Первый шаг в новую жизнь. А там... А там посмотрим.