Заставь меня поверить в любовь

В разлинованных лужами дорогах — миниатюры города; зияют ямами перевернутого неба, черного, как кляксы густых чернил, которыми старомодно пишут письма из сентиментальности. Он бьет витражи зданий каждым своим шагом, оставляет осколки стекать по мыскам начищенных туфель; их чистота — привычка и абсолютная бесполезность, едва ли замеченная чужим одобрительным взглядом. Май начался меланхолично с почти осенней туманностью и теплыми июньскими дождями. Он выжимал до капли дни и ночи, обеспечивая круглосуточную влажность, из-за которой белье не сохло и пропитывалось затхлым запахом сырости. Потому Альберт в не самой любимой рубашке — неплохой, но староватой, с въевшимися духами, которые он разлюбил, как их дарителя. Из-за все той же вездесущей влажности она липнет к плечам, как надоедливая поклонница, и Альберт чувствует себя еще хуже, чем есть. Петляя по лондонским улицам, он сворачивает на узкую, расталкивающую ряды зданий, как особо страстных любовников. Его вряд ли можно назвать завсегдатаем, но он бывает здесь каждый сезон, наблюдая, как на стыдливо нагих деревьях набухают почки, как они прикрываются салатово-изумрудными листьями и бросают на тротуары шлейф теней, приглашая в свои прохладные объятия, как под натиском истеричной грозы теряют свое богатое одеяние и кутаются в белые меха. Ему нравится спокойствие этого закутка города, затерявшегося в его организме как рудимент, будто оно способно в эфемерном физическом воплощении пристроиться рядом молчаливым спутником, лишающим чувства неловкости и чуждости, закинуть руку на плечи и сказать, что ты здесь свой, такой же обычный, как зеленовато-желтый мох внизу фундаментов, как узоры бугристой коры и стройные фонарные столбы; здесь никто не знает тебя, и ты никого не знаешь, и оттого вам легко друг с другом без удушливых ожиданий. Альберт взбегает по ступенькам неприметного бара, надеясь, что наигранная бодрость обманет душевную мрачность и она соскользнет с него, а потом, попытавшись протиснуться за ним, лишь пришибет себя дверью и если не растворится в одной из луж, то, по крайней мере, подождет его снаружи, как верный пес, скукожившись в уголке. Ее не хочется тащить за собой в приятное заведение и вынуждать встречаться с ней лицом к лицу ни в чем неповинных посетителей и работников. Внутри с последнего визита почти ничего не меняется, разве что люди кучкуются в одиночку и компаниями другие, хотя Альберт, кажется, узнает среди них пару знакомых, но не задерживается взглядом, чтобы проверить. Этот бар заполучил его любовь из-за своего миролюбивого характера и колоритности интерьера; было в преимущественно деревянном убранстве что-то от средневековья, будто из какого-нибудь угла вот-вот раздастся лихой голос барда, девушки в длинных платьях и белых фартуках примутся разносить подносы с выпивкой, а мужчины, стуча в такт надрыву струн сапогами о половицы, будут расплескивать пивную пену по столам, засыхающую липкой коркой, ставя бочкообразные кружки с преувеличенной силой. Вне фантазий же здесь более тихо: разговоры жужжат в воздухе, но не раздражают, а создают приятный фоновый шум, лишающий пространство запустения, музыка, под которую танцует несколько пар, играет классическая, не тронутая современностью, раздающейся заунывными звуками приевшихся голосов или режущими слух хаотичными криками гитар. Никакой толкучки тел, головокружительной смеси пота, сигаретного дыма, вылитых целыми флаконами духов и рук, которыми облапают, прежде чем скажут имя. Альберт садится за почти пустующую стойку, до блеска натертую, и приглаживает кое-как волосы, которые поникли, пропитавшись влагой, будто вторя настроению. Не то чтобы в укладке был какой-то смысл, но он — приверженец аккуратности во всем, потому ее шаткое состояние с издевкой падает еще одной каплей в переполненную чашу разочарования. Озадачив разливающего напитки юношу, Альберт оглядывается скорее из скуки, чем любопытства, вяло рассматривает музыкантов, с оживившем глаза очарованием — молодую пару: бойко повествующего о чем-то паренька и слушающую его девушку (но вряд ли слышащую, более увлеченную букетом полевых цветов в своем стакане с водой и самой мыслью о свидании, плавая в каких-то своих одухотворенных мечтаниях). Наконец, имея возможность смыть горечь с неба, Альберт делает большой глоток, в котором еще не зиждется жажда смаковать и наслаждаться. За весь день его впервые овевает облегчение, пусть слабое, но забравшееся по хребту позвоночника мурашками; фруктовые нотки оставляют приятное послевкусие, тают, как кристаллики сахара, и позволяют задуматься о чем-то более сносном. Жуируя вином, он продолжает вести свое молчаливое наблюдение, которому так часто подвержены одинокие обитатели барных стоек. По правую от него сторону больше пустых мест; по ломанной траектории он изучает картину на стене — фактурные мазки густого леса с волнистым овалом озера — позади себя, еще неубранные стаканы на одном из столов, сгорбившегося в углу мужчину и напоследок незнакомца через три стула, который, видимо, занимается тем же, потому как их взоры пересекаются едва ли случайно. Альберт улыбается из вежливости, посчитав, что просто отвернуться и уж тем более невразумительно пялиться будет жутко невежливо, да и слишком неловко, и получает подобный ответ, несколько робкий и будто нескладный, прежде чем оба возвращаются к обществу своих стаканов. Вино удивительно хорошее, и Альберт покручивает его, устраивая качку в стеклянной чаше бокала. — Вы выглядите несуразно элегантно с бокалом вина в таком месте. Он поворачивает голову на звук голоса — к упомянутому незнакомцу, — хмурится и уточняет: — Это оскорбление или комплимент? — Скажем так, вы здесь словно комплимент этому бару. Не слишком обольщенный Альберт, давно зайчонком не скачущий от дифирамбов, которыми его куда только не пытались заманить, пожимает плечами: — Оно вполне прекрасно и без меня. — Но с вами лучше. Стулья застарело скрипят, когда меж ним не остается их вовсе, что обеспечивает Альберта компанией, которую он не искал, но которой пока не отказывает. То ли из любопытства, то ли в силу потаенного нежелания быть одному. — Майкрофт. Альберт смотрит на протянутую ладонь, а еще взбегает к предплечьям, открытым благодаря сморщенным у локтей рукавам; они, признаться, красивы — он умеет беспристрастно оценить красоту, — заводят воображение и дают представление о ладности всей фигуры, скрытой под хлопком рубашки. Не то чтобы он хочет об этом думать. — Просто Майкрофт? — А остальное — нелепые формальности. — Что ж… Тогда просто Альберт, — он наконец позволяет соприкоснуться их рукам — пожатие легкое, но достаточно крепкое, чтобы оценить искренность жеста и намерения, которое пока неясно и расплывчато, как отражения на поверхности барной стойки. — Приятно познакомиться, просто Альберт. Они обращаются к своему спиртному, разному, как они сами, до неловкого одновременно, будто надеясь отыскать в бокале тему для разговора и невольно перебрасывая инициативу друг другу. — Вы здесь, — наконец начинает Майкрофт, делая первый ход робкой пешкой, — просто потому, что вечер пятницы? Или есть другие причины? — он бросает проворный боковой взгляд и торопливо добавляет: — Если, конечно, позволите узнать. — Я… — Альберт, прикусывая изнутри губу, размышляет, признаться или соврать, но решает, что резонна в сокрытии не такого уж важного факта нет. — Отмечаю день рождения. — Ох, с днем рождения в таком случае. Оживленность в голосе и чертах почти очаровывает, но Альберт одергивает ее, как раздражающе ликующего щенка, пустым, безрадостным: — Спасибо. И меж ними вновь горьким сиропом сгущается тишина. Остатками вина он старается от нее отмахнуться, будто не завел едва пробившуюся беседу в тупик, а лишь взял перерыв, но выходит скверно, а быстро оголившееся дно словно отражает стыд в его глазах. — Подайте еще вина джентльмену, — просит Майкрофт, небрежно указывая в его сторону, и, дождавшись кивка юного бармена, поворачивается к нему полубоком. — За мой счет. Альберт недоумевающе сводит брови, слегка растерянный от предложения. Его далеко не в первый раз угощают, но обычно начинка у такого жеста одна и та же, скучная и пресная. Однако в намерении Майкрофта, кажется, совсем нет подоплеки. — Я вполне могу заплатить за себя, потому не стоит мне тревожить ваш кошелек. — Не сомневаюсь, но это подарок. Отказы не принимаются. Его рот быстро открывается и закрывается с принимаемым поражением, машущим белым флагом выдоха. Пусть, раз так хочет, у Альберта нет сил спорить из-за глупости. Он не благодарит вслух — кажется, сегодня это получается у него дурно, — но кивает. — Вам не с кем отпраздновать, да? — аккуратно касается воспаленной раны Майкрофт, не зная, сколь сильно она болит. Альберт качает головой. — Один мой младший брат сейчас читает лекцию по высшей математике в Вашингтоне, другой готовится к защите диссертации. Оба хотели отменить свои планы ради меня, обоих я отговорил от этого. Мы отпразднуем позже. — Вы расстроены из-за их вынужденного отсутствия или самим фактом дня рождения? Поскольку довольно многих с возрастом оно только печалит. — А вы проницательны, — хмыкает Альберт. Не то чтобы он желает разводить пустую драму, но… Еще через год ему сорок, через год он окончательно выйдет из моды. — Никого особенного, — он акцентируется, ловит взгляд, — у вас нет? Альберт не то чтобы чувствует себя как на допросе; присутствие Майкрофта отнюдь не тяготит и благотворно влияет на его разум, не блуждающий, а находящийся в моменте здесь и сейчас, но быть абсолютным фокусом разговора неуютно так же, как без одежды лежать на холодной кушетке и подвергать себя тщательному изучению тошнотворными прикосновениями через латекс перчаток, что заставляет чувствовать себя униженно. — Никого. В этом смысле я один. — По собственному желанию или?.. — Я не верю, что кто-то добровольно выбирает быть одиноким. Это вынужденная мера, потому что порой так легче всего. — Мудро. Майкрофт отводит взор — сперва, кажется, пристыженный, но, приглядевшись, Альберт распознает в нем тоску, видно, вызванную его словами, — опустошает свой стакан и подзывает бармена. — А вы здесь почему? — Альберт переводит стрелку, пуская эшелон их разговора по другому пути. — Просто пятничный вечер? Или дома ждут семья и дети, а вы сбегаете от них? Он, безусловно, шутит — отсутствие кольца заметил сразу, — стараясь добавить в атмосферу меж ними непринужденность, которая сгладит возникшие острые углы и смажет механизмы диалога, чтобы он не скрипел так натужно. Майкрофт издает смешок, позабавленный его шпилькой. Это приятный звук, немного хрипловатый и покалывающий изнутри, как газировка, пузырящаяся на языке. — Дома меня ждут разве что вредный голубь и холодный ужин, приготовленный домработницей, хотя готовить она мне не обязана, но считает меня, цитирую, безалаберно относящимся к своему здоровью, а еще, кажется, я напоминаю ее сына — она женщина в возрасте, вы же не представили какую-нибудь молодую горничную? — потому в придачу к чистому дому всегда имеются почти материнские наставления. Не подумайте, что я неспособен самостоятельно справиться с бытовыми делами, просто в силу занятости не успеваю добраться до всех углов, и, к счастью, причина моей занятости позволяет нанять для этого дополнительную пару руку. — Вы не обязаны оправдываться, — иронично улыбается Альберт. — Хочу создать хорошее впечатление, — пожимает плечами Майкрофт и приподнимает уголок губ. — У вас выходит. — Славно. Альберт подпирает висок кулаком и размышляет вслух: — Значит, тоже никого особенного… Разве что вредный голубь — правда вредный? — Жуть. — Тогда, — продолжает, — кажется, мы с вами партнеры по несчастью. — Звучит как тост. Хрустальный звон столкнувшихся стаканов знаменует преодоление некой черты меж ними, когда слово «незнакомцы» становится им не по размеру, как севшая после стирки одежда. Но и в рамки других понятий они пока не вхожи, что сохраняет легкую, любопытную неловкость, подстегивающую продолжить это знакомство. — Сколько вам исполнилось, если могу узнать? Альберт чуть морщится, будто брезгуя пускать слова на язык. — Тридцать девять. — Выглядите на двадцать пять, — Майкрофт бегло оглядывает его, будто оценивая и облачая в — до забавы вежливо — преуменьшенный возраст. — Ну, к сожалению, мне не двадцать пять. — К счастью. Иначе это создало бы между нами ужасно большую пропасть. — А вам?.. — Сорок три. — Выглядите на тридцать девять. Юная красота давно перестала привлекать Альберта; громоздкие обещания, пустые амбиции, которые потускнеют, как старые рюмки за стеклом шкафов, слепящий блеск неверных глаз — все это больше не кружит голову, не обманывает сердце, невинно мечтающее окунуться в бархат нашептанных слов. Но он находит красоту в смеющемся над поддразниванием Майкрофте. Чуть прищуривается, обращая внимание на детали, которые теперь позволяет себе разглядеть. Его волосы старательно уложены, но усердиями влажности в них угадывается кудрявая природа по улиткообразно скручивающимся прядям. Это интригует, искушает представить, как он выглядит дома, где не чуждается естественности. У острых, как многогранные льдинки, глаз морщинки — возраст или, на что ставит Альберт, систематическая усталость, — и они придают ему лишь больше шарма, как аттическая горбинка носа, обогащающая его профиль художественной эстетичностью. Все в нем источает некичливую уверенность, стабильность жизни и богатую сокровищницу опыта, а суровость, которую он может невольно внушить, легко растворяется в улыбке, в нескупом на эмоции голосе. — Вы грустите из-за возраста? — Скорее из-за того, что к нему не имею. Впрочем, мне грех жаловаться, просто все время меня преследует ощущение, что чего-то не хватает. У него действительно есть все для того, чтобы уверенно стоять на ногах и плыть по течению жизни, не беспокоясь, что в один из дней утонешь, столкнувшись с непредвиденным айсбергом. Просторная квартира в центре Лондона и дом в Дареме, доставшийся по наследству, но пустующий большую часть года; хорошая работа с приличным заработком, которая не досаждает ему и не портит каждое утро мыслью о своем существовании; по-прежнему близкие и теплые отношения с младшими братьями, ужинающими с ним хотя бы раз в неделю, и устойчивая репутация в обществе, которая обеспечивает его несколькими приятелями, составляющими компанию для обеда и непринужденной беседы, с возрастом все больше состоящей из обсуждения семейных радостей и неурядиц, бытовых проблем, беззлобного хвастовства своими детьми — от первых шагов до успешно защищенных дипломов — и сопутствующего удивления его холостяцкой жизнью. Но внутри день ото дня разрастается тоскливое чувство, превращающееся по ночам в пещерную пустоту, и Альберт бродит по квартире, как ожившая тень, как приведение, отделившееся от полоски бледного лунного света, касается ее стен и углов, будто что-то отчаянно ища, подходит к окнам и молчаливо созерцает, кажется, никогда не спящие улицы, что пускают по своим артериям машины, мерцающие светлячками в чернильной мгле, спешащих и нерасторопно фланирующих прохожих, которые своим видом задевают его линию жизни, созидая легкую рябь, быстро затухающую, как сами их образы в его памяти, и оживленные прямоугольники и квадраты окон разных оттенков от ослепительно белого до голубоватого и песочно-желтого, в которых зиждились свои крохотные миры. А потом еще долго мучается бессонницей, бесполезно крутясь в тошно мягкой кровати, и сжимает скомканное одеяло с такой силой, будто удерживает края расползающейся реальности. Чего ему не хватает? Прошлое утрамбовано в памяти. В виде фотографий и открыток, лоскутков и мягких игрушек, билетов и вырезок хранится в коробке из-под обуви, зарытой в глубине шкафа, как какое-то сокровище, в недра которого он порой заглядывает, перебирая кусочки своей жизни, и без машины времени способные отправить его в разные отрезки его существования, словно стараясь даже в них отыскать ответ. Неужели эта вечная тоска — неотъемлемый спутник жизни? Какая-то неизлечимая болезнь, которую неизбежно подцепляешь в какой-то неясный, еще никем не пойманный момент? — Любви? — аккуратно, почти вкрадчиво предполагает Майкрофт, будто от произнесенного зависит результат международных переговоров глобального масштаба, хотя на деле лишь спокойствие одного сердца, обращение с которым в простой человеческой жизни порой так же жутко волнительно. — Я не верю в нее, — Альберт отмахивается от того, что ему многие пытаются втолковать, о чем он сам не раз думал, а потом отвергал, рьяно и бескомпромиссно. — Любовь — это что-то для книг и фильмов, как волшебная фантазия, существующая лишь в воображении. И пусть там она и остается, где ей безопасно и куда кровожадное настоящее не доберется. — Читаете много книг? — Глотаю как таблетки от реальности. Чтение — это же не диагностируемая зависимость, более того — поощряемая. — Тогда… Разве человек, который не может любить, как в книгах, смог бы в полной мере ее оценить? Увидеть различия меж тем, что есть в нашем мире и мире выдуманном? Разве такая любовь уже не существует в вас? Может, вам нужен свой заядлый читатель… Вопрос, так логично продолживший бы диалог, балансирует на кончике языка, едва не срываясь и не находя свободу за пределами уст, но Альберт мысленно дает себе пощечину и проглатывает его. Ему кажется, что кончики его ушей горят — и вовсе не от выпитого алкоголя, действие которого угадывается разве что в легком ощущении ластившегося жара, но, честно, в этом может быть виновато и не вино. Его несколько смущает столь высокая оценка, а еще задевает чувствительное и хрупкое, что Альберт прячет как страшный позор, как свою Ахиллесову пяту, долго и тщательно, как мистер Рочестер, скрывавший душевнобольную жену от всего мира. А Майкрофт, смотрящий спокойно и так нежно, что нежность эту боишься и спутать с чем-то не таким уж благосклонным, и упустить, словно видит его дрожащее существо, скрытое, как он думал, за каменными стенами, оказавшимися не более чем скверно сложенным оригами. — Я… Он отвлекается от вяло сформированной мысли из-за музыки, сменившейся на более интересную, звучную и тут же поманившую больше людей к сцене, в чем он находит удачно подвернувшийся шанс избежать откровений. — Не хотите потанцевать? — с любопытством и подначивающим озорством в глазах Альберт поворачивается к своему собеседнику, изумленно приподнявшему бровь. Он едва ли отдает себе отчет о своих действия, но столь резко сменить ход событий кажется чем-то более простым, чем пытаться выгрести из темы, сдвигающей свои стены вокруг него с намерением раздавить. Альберт откровенно вклинивает другую, сбивая предыдущую, так и застрявшую в горле комом, и он знает, что Майкрофту это очевидно, но, к счастью, Майкрофт не упрекает и заинтриговано улыбается. — Танго? Вы уверены? Это не вальс отплясать. — Струсили? — Ничуть. Альберт дергает галстук вниз, вместе с его узлом расслабляя тело, и кидает пиджак на барную стойку с просьбой приглядеть за ним, прежде чем взять под руку Майкрофта. Когда он в последний раз танцевал? Чуть больше месяца назад с Уильямом на его дне рождении в угоду ностальгии по временам, когда они баловались вокруг граммофона, неуклюже крутясь и дрыгая ногами, каждый как маленькая юла с бесконечным заводом. Но с Уильямом он чувствовал себя непринужденно, шутил и отвлекался на Льюиса. С Майкрофтом его окутывает ощущение, что танцевать предстоит на краю пропасти. — Я чувствую себя медведем, которого выгнали на лед, — безутешно произносит Майкрофт, чем чуть снижает напряжение в плечах Альберта. — Не танцевали раньше танго? — Почему вы удивляетесь так, будто это делает каждый? Альберт улыбается, проскальзывает рукой за спину Майкрофта и притягивает ближе. — Тогда поведу я. — Не обижайтесь, если я отдавлю вам ноги. — Смотря насколько сильно отдавите. Его резкий шаг в сторону неожидан, сбивает с толку и заставляет ухватиться крепче. Майкрофт сконфужен и больше не владеет ни собой, ни ситуаций, как беседой раньше, и Альберту нравится эта легкая, упрямо старающаяся спрятаться растерянность, с которой он удивляется внезапно втиснувшейся меж ними страсти, исходящей от Альберта, как опасность от пригнувшегося хищника, взирающего на свою жертву сквозь сухую траву, от его безотрывного взгляда, по-юношески прелестного румянца и чуть приоткрытых губ. — Зачем вы думаете о ногах? — Разве что о ваших. Альберт не дает передышек и огибает другую пару, бросившую на них косой взгляд, грациозной волной, наделяя пластичностью и Майкрофта, не тормозящего его, как якорь. — Вы хороши в обращении с языком, надо заметить. — Благодарю. Это годы практики и алкоголь, — Майкрофт иронично улыбается, от чего морщинки у его глаз становятся четче, и Альберта это завораживает хлеще музыки. Он почти — нет, он очень хочет прикоснуться к ним, очертить грубоватую линию брови и пощекотать подушечку пальца выгоревшими кончиками ресниц. Через пару шагов он вынуждает его прогнуться неказистой аркой, крепко поддерживая спину, когда мелодия возносится до своего пика, как вагонетка — верха изгиба горбатого аттракциона, с которого упадет с большей силой, вытаскивая из нутра оглушающий всплеск эйфории. Альберт возвращает его в прежнее положение, дыша глубоко, полной грудью и упиваясь своим авантажем, пока Майкрофт так же переводит дух и прерывисто спрашивает: — Собирали в детстве конструкторы? — Доводилось, — слегка недоумевает, размышляя сквозь дымку. — Сделаете так еще раз — и придется вам собирать меня. Альберт смеется, чувствуя, как вся атмосфера, музыка, выпитое вино, зажавший в своих тисках жар, и Майкрофт — этот чертовски прекрасный в своих игривых манерах, завораживающих речах и обращении, бегающем меж джентльменством и панибратством — кутят цветастыми пятнами в карусели ликования и отрезвляют восхитительным забвением. Он слишком невозмутимо осознает, что в этот момент способен на любую глупость, нелепую и бестактную, но бесстыдно желанную. И взгляд, от которого он замирает, еще храня оттиск улыбки, — взгляд, который не искушается оторваться от его лица, лишь усугубляет его кипучую жажду. Потому Альберт чересчур ошеломлен, чтобы уловить, как Майкрофт передает, будто эстафету, роль ведомого ему, как его ладонь, осязаемая сквозь тонкую рубашку раскаленным углем, весомо ощущается на пояснице, как императивно он подтягивает к себе и наступает, подчиняя новому ритму. — Вот как? — сглатывая потрясение, фыркает Альберт. — Я все же привык управлять. Хотя, — он отпускает Альберта, отводя на расстояние вытянутой руки, и дергает обратно, заворачивая в свое объятие, легко, податливо, как атласную ленточку, пока он не прижимается спиной к груди, — сдаваться вам, признаюсь, приятно. Его парфюм будто создан, чтобы прилучать к себе. Дорогой, насыщенный, без смрада спирта выдохшихся духов, которыми безвкусно обливаются перед вечеринками. Альберта обдает им, как бризом, и он наслаждается роскошными нотами, прежде чем обернуться и стрельнуть глазками, вновь увлекаясь в пылкий поток, чуть не сбивая ошарашенные пары. У него явно кружится голова, а хмель опутывает сетями каждую клетку, но Альберт алчет растянуть этот момент до бесконечности. Такт, заданный Майкрофтом, бурный и знойный, его па чуть неотесанные и безболезненно грубоватые, в отличие от аккуратной манеры, которую применял он сам, считая своего партнера неловким новичком. Но если он и новичок, то весьма напористый и темпераментный, как будто выходка Альберта пробудила столетиями спящий вулкан. К досаде, музыка идет на убыль, и остается лишь одно — феерически завершить начатое, не оборвав наслаждение за секунды до пика. Альберт тянет колено вверх, тут же властно подхваченный за бедро, отклоняется назад, искусно изгибаясь дугой… и под последнюю хлесткую ноту рывком поднимается, как пружинка, оказываясь нос к носу с Майкрофтом. На миг мир рассыпается в звенящей тишине, существуя лишь на незримом мосту от взгляда до взгляда. — Вы хороши… — с придыханием шепчет Альберт, краем зрения улавливая прозрачную капельку под упавшей на лоб прядью. Он сам взмок и наверняка сильно раскраснелся, но волшебное самочувствие диктовало безразличие к облику и в то же время абсолютную любовь, черпающуюся из отражения своей живости и естественности в чужих зрачках. — Не столь элегантен, как вы, но, к облегчению, мыски ваших туфель не примяты моими следами. Майкрофт, будто нехотя, отпускает его бедро, пока его поддержку не сочли за дурной тон, но не убирает руку с поясницы и улыбается — мягко, почти блаженно, как за недавней беседой, произошедшей словно целую вечность назад. — Спасибо вам за танец, Альберт.

───── ◉ ─────

Прохладная ночь остужает горячку, будто обмахивая опахалом королевскую особу, изнурительно долго нежившуюся под солнцем. Мир за пределами бара, продолжающего звенеть стаканами и каблуками, гудеть разговорами и искриться уютным, почти домашним желтоватым светом, поблескивающим на бляшках ремней и ободках часов, тих и спокоен, будто не подозревает, сколько празднеств разыгрывается в его укромных уголках. Оставшийся позади, за дверью с маленькими мутными окошками, вечер кажется сном, который еще можно нащупать, если зажмуриться, но который уже неизбежно стал воспоминанием, добавившимся в тяжелую сокровищницу. Альберт кротко улыбается, думая, что, придя сюда в скверном расположении духа, он не подозревал, что будет уходить с ощущением окрыленности. Ему больше не хочется печалиться ни об одиноком дне, ни о стукнувшем возрасте, ни о том, чего у него нет. Еще некоторое время он сможет смаковать послевкусие каждого взора, касания и слова, выкладывая из них фундамент воздушного замка; еще некоторое время подернутый мечтами разум будет задобрен и мил с ним, как сытый кот, ленностно гудящий, точно старый холодильник. — Надеюсь, я не испортил ваш день рождения, вторгнувшись в ваше уединение, — нарушает тишину Майкрофт, который стоит рядом у начала ступеней и, по-видимому, тоже не особо спешит уходить, курируя взглядом ползущие такси, богатеющие от количества пятничных клиентов. Его волосы после танца кудрявятся еще пуще, и завитки будто застенчиво жмутся друг к другу, воротник наскоро расстегнут, а краска еще пускает разводы по лицу и шее. Он выглядит… раскрепощено — без тени непристойного пигмента, — отчего ужасно не хочется расставаться с ним глазами, как с особо поражающим полотном в галереи, от которого уводит экскурсовод. — Вовсе нет, вы придали ему смысл, — полный благодарности, глазированной улыбкой, произносит Альберт. — Спасибо за такой подарок. — Вино? — За него тоже. Майкрофт кивает, понимая суть сказанного, но не манкируя удобным случаем поиграть, и продолжает чуть медленнее, будто скрупулезно подбирая каждое слово, отбрасывая шелуху и выуживая зернышки, как на суде, где от любого зависит жизнь: — Вы действительно показались мне очень интересным, — он засовывает большие пальцы в карманы брюк, пинает камушек, видимо, чтоб не подслушивал. — А, когда видишь бриллиант в сорок три, уже не тратишь время на робкие раздумья: откуда он, чей он, можно ли коснуться… Просто действуешь и сталкиваешься с последствиями, вы ведь понимаете… — Вы уже произвели приятное впечатление, потому не стоит… — Да нет, сейчас я просто оправдываюсь. В груди клокочет смех, когда Майкрофт глумится сам над собой. Пылкий в танце, без труда зараженный задором, в жизни спокойный, лишенный резких жестов и необдуманных фраз, пленяющий аккуратно со старомодным — по вкусу Альберта, правильным, должным — почтением, но не дающий заскучать ершистым флиртом. Какой он может быть еще? И почему его так хочется изучить, расходуя метод за методом? — «Просто действуешь и сталкиваешься с последствиями». Но вы волновались… — нараспев дразнит Альберт. — Конечно. Словно мальчишка. Но как с вами можно не волноваться? Они вновь замолкают. Мимо проходят люди, проезжает несколько машин, а из бара выходит порция посетителей, шумно оценивающих весело проведенное время; одна из девушек даже останавливается, заметив их, хвалит их танец, очевидно, сочтенный многими за развлекательное представление, которое покроет трудно смываемым клеймом, и, хихикнув, убегает за подружкой, оставив в воздухе ощутимое смущение, с издевкой подталкивающее локтем. Им тоже пора домой, но они топчутся на месте, как в начале знакомства, перебрасывая инициативу, только на этот раз, чтобы сделать первый шаг друг от друга. Что, безусловно, труднее, ибо текущим сюжетом истории легче наслаждаться, чем подводить его к концу без прорех и оборванных предложений. Пока Альберт раздумывает над лучшим способом, перекатывая во рту молчание, Майкрофт достает из кармана пиджака, переброшенного через предплечье, кошелек, роется в его тесных, будто жадно сжатых отделениях, пока не находит обрывок бумаги, немного потрепанный, отчего он досадно морщится, но, главное, информационно полезный. — Вот, здесь есть мой номер. Он с видимой в глазах надеждой протягивает его, будто то билет в счастливое будущее. И Альберт рефлекторно поднимает руку, но… нерешительно останавливается. — Вы уже все обо мне поняли, так ведь? Словно не ожидавший вопроса и в то же время осознающий, что рано или поздно столкнется с ним, Майкрофт замирает, смотрит на него, а потом на дверь, точно в ее крохотных окошках еще можно разглядеть их силуэты, рассказавшие бы гораздо больше, чем способны уста. — Предположил. — Тогда это, — Альберт кивает в сторону повисшей меж ними бумажки, — едва ли предложение дружбы. — А разве все не начинается с дружбы? Он не находит что противопоставить, в сущности, безапелляционному заявлению и, подумав еще мгновение, забирает записанный номер, рассматривая ни о чем не говорящий ряд цифр, прежде чем взглянуть на сделавшего к нему шаг Майкрофта. — Вы сказали, что не верите в любовь, но танцевали как тот, кто ее жаждет. И Альберт вновь чувствует себя уязвимым и открытым, как обнаженный текст распоротой книги. Ему нечего сказать, и он лишь хлопает ресницами до нелепого часто. — Мой номер не содержит дурных помыслов. Я просто хочу верить, что вы найдете ему применение в своей телефонной книге, а не в ближайшей мусорке. — Почерк красивый. Такое жаль выкидывать, — Альберт с ненужной, но восхищающей аккуратностью сворачивает бумагу и кладет в карман на груди, безмолвно давая обещание сохранить. И он действительно сохранит ее, как реликвию, засунет меж детской фотографией и буклетом из театра в своем архиве, чтобы и этот день претерпел свою метаморфозу. Его умиляет тихое, почти детское удовлетворение Майкрофта, что раззадоривает жажду сделать для него еще что-нибудь, награждающее Альберта трофеями мимики. — Я не смею вас больше задерживать. Уже слишком поздно. — Конечно. Вас уже наверняка заждался вредный голубь. — О, не сомневайтесь, он потребует позднее угощение в качестве моральной компенсации. Майкрофт заметно колеблется, но берет его ладонь — Альберт испытывает конфуз за ее предательскую влажность — в свою и скромно целует кончики пальцев, будто предаваясь преступному порыву в отношении божества, будучи недостойным лобзать даже полы его одеяния. Напоследок заботливо и едва ли с прощанием взглянув, он откланивается с пожеланием добрых снов, которых — в этом они приходят к немому соглашению — оба лишатся, если в них не встретятся. В наваждении Альберт, смотря под ноги, делает несколько медленных шагов; каждый — неистово тяжелый, словно лодыжки закованы в кандалы, словно асфальт — и не асфальт вовсе, а голодный зыбучий песок. С тоской вспоминает, как невесомо было танцевать, и эта мысль запускает какую-то реакцию в его разуме, заставляя резко вздернуть подбородок и обернуться: — Постойте! С трепетом во всем теле он наблюдает, как вопросительно — и притом так решительно и желанно — оглядывается Майкрофт. — Вы… Читаете много книг? Возникшее меж ними расстояние не мешает заметить понимание в чужих глазах, мерцающее, как звездный налет над их макушками. Майкрофт полирует его улыбкой, прежде повернувшись весь, и, не стесняясь добавить их разговору публичности, отвечает: — В моем доме есть целая библиотека, которая, смею предположить, вас очарует, моя Белль. Быть может, однажды вы почтите ее визитом, а заодно при желании расколдуете меня. Альберт поспешно кивает, будто уже соглашаясь на все, и продолжает путь, ощущая стражу взгляда, но больше не оборачивается, понимая, что, если задержится хоть на миг, не сможет уйти никогда.

─────

Повернув за угол, Альберт прижимается к стене здания спиной, жмурится до радужных узоров и бегло прокручивает события вечера. В груди сильно бьется сердце. В голове пульсирует лишь одна отчаянная мысль:

«Заставь меня поверить в любовь, Майкрофт».