Осколки тьмы

Безумие?

***

Феликс не был сумасшедшим. Он знал это так же точно, как знал своё имя, день рождения и ту самую минуту, когда понял, что из этого здания он, возможно, не выйдет никогда. Психиатрическая больница «Северное крыло» стояла на окраине города, словно бетонный саркофаг, укрывающий не только телесную боль, но и воспоминания, которые нельзя было вынести наружу. Внутри пахло хлоркой, старой бумагой и страхом. Страхом, который прятали под равнодушием. Он помнил день, когда его привезли. Феликс попал сюда после разговора, которого не должно было быть. Он сказал слишком много — признался, что знает про “лечение” которое проводят в этой больнице, про исчезнувших пациентов. Его отец был важным чиновником, а мать — тенью в их доме. Никто не стал спорить, когда мужчина в халате сказал: — У него паранойя. Шизоаффективное расстройство. Его надо срочно изолировать. Изолировать. Как будто он — вирус. Или бомба замедленного действия. — Ты не больной, Феликс, — шептал он себе в первые дни. — Это всё ложь. — Это ошибка, — прошептал он тогда. — Я не… я не… — Тише, мальчик, — ответил мужчина холодным голосом. — Ты сам всё испортил. Нужно было молчать. Он хотел вырваться. Кричать. Но белые стены поглотили все звуки, как губка. Первые дни были как туман. Таблетки, которые он не хотел глотать, скручивали его разум, как узлы. Уколы в шею. Тишина в комнате с мягкими стенами. Ему говорили, что всё это — лечение. Но от чего? Он пытался говорить с медсёстрами. — Я здоров. Это ошибка. Меня здесь держат насильно. Они лишь кивали и уходили, записывая что-то в свои тетрадки. Однажды к нему зашёл мужчина — худой, высокий, с длинными чёрными волосами и тенью усмешки на губах. Он носил мятый чёрный пиджак, а под левым глазом — родинка, похожая на чёрную метку. — Ты Ли Феликс, да? — А вы кто? — Доктор Хван. Я здесь решаю, кто болен, а кто — временно сбился с пути. Он присел напротив. Его глаза были орехового цвета, с хитрецой. Феликсу показалось, что в этих глазах нет ни грамма сочувствия. Только интерес. Будто он — зверёк, которого вскрывают не ради спасения, а ради любопытства. — Ты веришь, что с тобой всё в порядке? — Да. Я не сумасшедший. Я просто знаю... Я слышал, как вы кричали на пациента из третьей палаты. А потом — тишина. Его нет. Где он? Брюнет наклонился ближе. — А может, он просто выздоровел. — Вы что-то с ним сделали. Вы… — Тсс. Мы же не хотим, чтобы тебя полностью изолировали, Феликс. Ты же не хочешь остаться один. Навсегда. Он понял: здесь нельзя говорить правду. Здесь нужно играть. С каждым днём он чувствовал, как угасает сопротивление. Таблетки смазывали грани между "вчера", "завтра", "я". Он стал тенью — ни живой, ни больной. Просто существовал. Иногда он смотрел в зеркало — и не узнавал себя. Тёмные круги под глазами, худоба, дёргающееся веко. Он выглядел как бездомный, как заблудившийся. И тогда начались процедуры.

***

Утро начиналось всегда одинаково. Резкий звонок. Включение света. Истеричный голос медсестры Соён, от которого Феликс вздрагивал: — Подъём, пациенты! У нас новый день! Феликс сел на койке, проморгался. Его тело ломило после бессонной ночи. На соседней кровати сидел Хан — парень лет пятнадцати. У него на руке всегда был катетер, по длинной пластиковой трубке текла жёлтая вязкая жидкость. Кажется его сосед хотел напоить ей его на днях. Этого парня лечил другой врач, кажется его звали Ли Минхо..он хорошо запомнил его, ведь тот иногда приходил к ним в палату, когда наступала ночь. Как вы думаете, нормально ли спать врачу с пациентом? Хотя в этой больнице было нормальным все. — Эй, Феликс, — шепнул Хан, не отрываясь от стены. — Ты тоже видел их? — Кого? — Тех, кто стучал в окно. Они говорили, что я ещё жив. Феликс отвернулся. В стенах этой больницы слова теряли значение. Здесь все говорили, но никто не слышал. Парень не помнил, сколько времени он здесь находится. Недели или месяцы смешались в один вязкий комок тёмных воспоминаний. Иногда он просыпался ночью, чувствуя холодные капли пота на спине, и слышал крики. Они не прекращались — просто замирали на миг, чтобы снова взорваться где-то в коридоре. Его жизнь в больнице была расписана по минутам. Подъём, таблетки, завтрак, процедуры, обед, снова процедуры, ужин, сон. Но больше всего он боялся слов: — Феликс, к доктору Хёнджину.

Процедура I: Ложное спасение

Хёнджин любил внезапность. Он никогда не предупреждал о начале своих процедур. Однажды Феликса привели в кабинет, и он заметил, что на столе лежат чёрные ремни. — Сегодня мы будем говорить о страхе, — произнёс Хёнджин, не глядя на него. — Я не боюсь, — попытался солгать Феликс. — Это неправда и мы сейчас это докажем. Его заставили лечь на кушетку. Соён пристегнула запястья к металлическим кольцам, натянутым на краях стола. — Вы же не… — начал Феликс, но Хёнджин приложил палец к его губам. — Тихо. Ты сам говорил, что не боишься. Давай проверим. Они ввели ему препарат — медленный, маслянистый укол в шею. Через минуту тело перестало слушаться. Феликс мог только моргать и дышать. — Это обездвиживающее средство, но ты будешь всё чувствовать, — объяснил Хёнджин с тенью улыбки. — Теперь начнём. Включился яркий свет. Соён поставила металлический инструмент на стол, который напоминал раскалённые щипцы. — Эта процедура имитирует ожоги, — продолжил Хёнджин. — Никаких следов. Только боль. Когда щипцы коснулись кожи на его запястье, Феликс хотел закричать, но рот не слушался. Боль пронзала каждый нерв, словно огонь под кожей. Хёнджин наблюдал за его глазами, изучая реакцию. — Вот видишь, страх живёт не в теле, а в разуме. Ты чувствуешь боль, но она иллюзорна. Когда паралич отпустил, Феликс задыхался от собственных слез. — Это было необходимо, — сказал Хёнджин. — Чтобы ты понял: боль внутри тебя.

Процедура II: Погружение в бездну

Следующим испытанием была сенсорная депривация. Феликса посадили в тесную капсулу — тёмную, звукоизолированную. Соён накрыла его глаза маской, а уши — наушниками, в которых звучал ровный шум. — Как долго я тут буду? — спросил он, пытаясь не дрожать. — До тех пор, пока ты не начнёшь говорить правду, — ответил Хёнджин. Время текло, как смола. Феликс слышал собственное сердцебиение, будто оно билось прямо в ушах. Вспышки воспоминаний накатывали одно за другим: лес, крики, отец. Когда его вынули из капсулы, он едва держался на ногах. — Что ты понял? — спросил Хёнджин. — Я… я ничего… — Значит, снова вернёмся в капсулу завтра.

Процедура III: Точка боли

Однажды Феликса привязали к стулу и обмотали пальцы проводами. Хёнджин включил генератор напряжения. — Это эксперимент на реакцию боли. Мы будем увеличивать силу тока. Когда тебе станет невыносимо, скажи: "я слабый". — Я не скажу. — Начнём. Ток прошёл через пальцы, заставляя мышцы судорожно сжаться. Феликс кусал губы до крови. — Это только начало, — спокойно сказал Хёнджин. На пятой стадии он почувствовал, как кожа будто горит. Когда разряд дошёл до восьмой отметки, он закричал: — Я слабый! Я слабый! Хёнджин выключил ток и посмотрел на него с мягкой улыбкой. — Вот видишь, как легко признать правду? На руках Феликса остались ужасные следы поджаристой кожи, которая буквально отслаивалась от плоти. Блондин посмотрел на брюнета не в силах что-то сказать. Хёнджин же, хмыкнув на это, взял с полки стеклянную банку с надписью "этанол". После чего, как ни в чем не бывало вилил ее содержимое на руки парня. Феликс сморщившись от боли начал орать, пытаясь из последних сил стряхнуть с себя жидкость, размахивая руками. Мужчина поднял с пола кусок кожи, который отлетел во время активной жестикуляции Феликса руками, и положил его себе в рот. Начав медленно жевать, он покинул комнату.

Психологическое разрушение

Больше всего Феликс боялся психологических процедур. Хёнджин усаживал его на стул и зачитывал письма. — Это от твоей матери. Она пишет, что разочарована. Что больше не хочет тебя видеть. — Это неправда. — Она сказала: "Мой сын — ошибка". Феликс знал, что это ложь. Но слова резали глубже, чем электрический ток. — Ты хочешь домой? — Да. — Тогда признайся, что ты чудовище. Феликс молчал, сжав руки в бинтах. — Ладно, — сказал Хёнджин. — Значит, не готов к правде. — Зачем вы это делаете? — Потому что ты интересный. А интересных не отпускают.

Обречённость

Это все, что чувствовал Феликс.

Он лежал на кровати после одной из процедур, дрожа всем телом. Он знал: они сломают его. Не сегодня — завтра. Когда Соён пришла проверить его состояние, он спросил: — Почему вы это делаете? — Доктор сказал, что ты опасен. Мы должны сделать тебя безопасным. — Я не опасен… — Хёнджин так не думает. Он всегда прав. Феликс понял: здесь нет правды. Здесь есть только боль и подчинение. Его страх перерастал в ненависть. Не к Хёнджину— к себе. За слабость. За слёзы. За то, что позволил себе сомневаться: А может, они и правда правы? Может, я действительно сломан? Последний разговор с доктором он запомнил в деталях. — Феликс, ты хочешь, чтобы тебя выпустили? — Больше всего. — Тогда будь покорным. Будь пустым. Легко управлять тем, кто сам отказался от себя. — А если я не соглашусь? — Тогда ты останешься. Тут. Со мной. И знаешь... Мне это даже нравится. Феликс смотрел ему в глаза. А внутри что-то треснуло. Не душа — её он давно отдал. А что-то другое. Последнее..вера? Я не сумасшедший. Это была последняя мысль Феликса.