Комната

      Сигаретный дым душит не хуже галстука. На самом деле, он уже отвык носить что-то классическое. Казалось, дома его не было долгие годы, там и остался единственный любимый костюм-тройка. Воображаемым облаком тянется к небу вязкой змеёй, обвивает чужие разговоры, поднимает в воздух тосты и ловит механический звон бокалов. Душно. Как в яме, где Логан пробыл слишком долго, чтобы оставить внутри хоть крупицу здравомыслия. Кадык дёргается почти панически. Он сглатывает медленно, будто через стекловату, ощущая вкус крови. Щека подозрительно пульсирует. Прикусил, когда мысли окутывал классический костюм или очередной подарочек от Рорка заставляет его задыхаться? Лёгкие трепещут неприязнью, гневом, чем-то звериным. Была бы у него хоть какая-нибудь пушка — он бы расстрелял здесь всех и каждого. Да и плевать, если бы его пристрелили за попытку бегства. Жизнь перестала цеплять уже давно.       Руки дрожат. Пылью покрываются ботинки, когда он ступает по ровной поверхности крыши. Пот каплей стекает по лбу, застревая в брови. Лишь бы не убить этих громких людей, что культурно переговариваются друг с другом, скрывая жажду крови и желание геноцида нации. Он смотрит вниз, где в пальцах едва угадывается бумажка с номером столика. Она мятая, влажная, но ему не жаль её из-за своего волнения. Он всю ночь мучился от головной боли, когда воспоминания снова пытались пробить череп.       Кожа под старой формой, снятой с чужого плеча, липнет к телу. Грязная, она выбивается из всеобщей «культуры», указывая лично на него. Он какой-то… не правильный и совершенно странный. Здесь не привыкли к вежливым американцам — привыкли видеть их головы отдельно от тел, насаженных на железные палки. Песок между пальцами цепляется за кожу, будто плесень из-под ногтей, отдавая солью. Он отжимался сотни раз всего полчаса назад, до этого приёма, пока суставы не начали хрустеть от боли. Спина зудит — то ли от свежих порезов, то ли от того, что заживает неправильно. Бинты, пропитанные кровью, липнут к коже вместе с потом и сукровицей. Зря, наверное, он пытался привести себя в форму, пока рядом не было никого из командиров и солдат Федерации.       Он до сих пор не знает, какой сегодня день, какой год. Воспоминания, где фигурировал ад из джунглей, где небо было щелью в потолке, захватывают его, заставляя непроизвольно дрожать. Ему никто ничего не говорит про наступление американских войск или про время, которое он провёл в яме. Он насчитывает два года. Подсознание мотает головой и требует поверить в число пять. — Логан, вот и ты! — голос. Язвительный, склизкий, вспарывающий воздух острой заточкой, проталкиваясь под рёбра. Знакомый до пены у рта. Мерзкий.       Рорк. Ну, конечно. Куда Уокеру без него?       Мужчина сидит среди идеально расставленных столиков. Тоже неправильный, но немного иначе. Миражом машет рукой, ухмыляется ему. Другой — да, но не на столько же сильно, как Логан, которому место в казарменных камерах, на петле или втоптанным в грязь, хлюпающую под армейскими ботинками. Здесь Гэбриел выглядит пугающе неправильно. И слишком правильно в его кошмарах.       Смокинг, сигара, туфли, что отливают чёрным зеркалом. Рорк ни капли не изящен в этом: рубашка трещит на широкой груди, а лицо слишком злобное, шрамированное, ни хрена не похожее на местных джентльменов. Он больше напоминает дикаря из истории про Маугли или Тарзана среди нормальных. Хотя, как знать — все военные выглядят пугающе неправильно, возвращаясь к любимым семьям, реагируя на каждую незначительную опасность.       Уокер оглядывается по сторонам, и впервые сердце сдавливает грязная боль. Открытая терраса на крыше, где вместо потолка — ночное небо, испещрённое тысячами звёзд. Горят гирлянды, добавляя немного освещения, разливается шампанское в бокалы, свет отражается в стекле других небоскрёбов. Музыка ненавязчивая, лишь глухо звучит фоном. Джаз тих, приветливо вливается в уши контрабасом: на небольшой сцене оркестр без певца. Логан стоит посреди этого театра абсурда, не понимая, куда попал. Его личный запах, въевшийся в кожу — это смесь гари, крови, пороха и дешёвой военной мази. Федерация не доверяет ему, но приглашает на какой-то праздник жизни, где ему нет места.       Не доверяют — и правильно делают.       Он никогда не станет предателем, потому что этого нет в его крови. Его воспитывали Призраки, которые до самого конца защищали тайны семьи. Даже если чернила в его голове высохнут на страницах допросов, а мозг превратится в розовато-серый шар, полный шрамов и ни капли воспоминаний, он всё равно не предаст. Он и сейчас мало что помнит, порой забывая собственное имя. Особенно, он ненавидит, когда зрение двоится при попытках вспомнить лицо Дэвида… Хэша, — с горькой усмешкой напоминает он себе. Логан хочет, чтобы ему снова надрали задницу за упоминание нелюбимого имени любимого старшего брата.       Уокер заставляет себя вспомнить, как фейерверки взрывов слепили их, пока он сжимал ладонь Хэша в своей. Они наблюдали за началом новой жизни, а после — за крахом старой. Рорк любит ломать вещи, даже если у этих вещей живое, бьющееся сердце. — А… опять молчишь, — бормочет Рорк и раздражённо закатывает глаза. — Молчи, молчи. Может, скоро и язык тебе вырву, чтобы не молчал зазря… Хотя, знаешь, есть в твоей тишине что-то святое. Твои фразы застревают надолго в моей голове.       Гэбриел стучит по виску и откидывается на спинку кресла, напоминая собой не военного, а короля. Лёгкий звон бокала, когда тот делает глоток. Острая вонь неразбавленного спирта разрывает нос Логана, и он кашляет, обжигаемый только запахом.       Уокер тянет руку, чтобы сесть, и случайно задевает подлокотник — дерево гладкое, приятное на ощупь. Он садится на самый край, пристально осматриваясь на наличие людей. Вроде, никого нет. Он опускает голову вниз, замечая перед собой тарелку с мясистым, сочным стейком, по краям которого запеклась кровь, а прожилки расползаются венами. Картошка с хрустящей корочкой блестит. Рот наполняется слюной, и он жадно сглатывает под добродушный смех Габриэля, вызвавший только передёргивание плеч и мурашки, бегущие по спине.       Он голоден, Боже, он так голоден. Он умирает от голода, потому что не ел нормально много лет. Это первая трапеза за годы, что он провёл здесь. В яме он питался только странной травой, сок которой вызывал галлюцинации, а так же неприятными насекомыми, обитающими только в джунглях. Он помнил, как соскребал странную слизь со стен пещеры, облизывал пальцы, жадно косясь на небо. Оно было чёрным от туч, освещаемым молниями. Он всегда боялся, что утонет в небольшой яме, потому что бывало, дожди шли днями. Ему везло. Только было очень холодно — он потерял в весе настолько, что рёбра проступали сквозь кожу, а мышцы представлялись верёвками. Сейчас было не намного лучше, но он хотя бы питался стабильнее — три раза в день — и имел постоянный запас пресной воды.       Он не двигается. Рорк — хищник, а Уокер — некто, расположенный ниже по пищевой цепи. — Неприятно видеть тебя в твоей служебной форме, мальчишка, — продолжает Рорк, отрезая большой кусок от своего наполовину съеденного стейка. — Сегодня всё-таки праздник. Прошёл год с момента, как ты оказался под моей опекой. Так много всего произошло, не так ли? Только вот ты ни капли не вырос. Всё такой же оболтус.       Гэбриел усмехается, явно понимая, какие эмоции испытывает Уокер. Сердце Логана останавливается. Как… Прошёл всего лишь год? Настолько мало времени он провёл здесь? У него есть шанс на то, чтобы уйти отсюда? Его ведь спасут…? Не так ли? — Не волнуйся, Логан. Скоро ты убьёшь и Дэвида, и Кигана тоже. Всех оставшихся Призраков, что я лично смогу найти для тебя, — сладость на зубах Гэбриела отчаянная, крошится сахарным порошком. Логан до хруста сжимает подлокотник. От напряжения он трескается. — Я не просто тебе это обещаю — я добьюсь своего. Сделаю из тебя инструмент, созданный для нужд Федерации. Смертоносный и прекрасный. Я лично вложу тебе в эти милые ручки оружие, и ты обезглавишь их, немедля, искренне думая, что убиваешь врагов.       Нет.       Руки у него нихуя не милые. Кожа иссушенная, в трещинах и шрамах. Мозоли, нарастающие слой за слоем от постоянных тренировок и пыток. Эти руки убивают. Эти руки дрожат в темноте под каплями дождя, когда его разум воспроизводит голос Рорка. Он может держать оружие, да, но никогда не назовёт смерть, которую держит в ладонях, милой.       Слышится скрежет зубов. У Логана трясутся губы, когда он скалится. В глазах плещется настоящий ужас, но стойкости всё же больше. Он не хочет забывать, потому что память — это единственное, что осталось у него в стане врагов. Единственное, на что он пока может претендовать. И это хотят забрать у него.       Рорк хмыкает, забавляясь его паникой, и его рука ложится на бедро Логана. Дрожь отвращения пронзает позвоночник, и Уокер отшатывается, но ему не позволяют — держат крепко. Это всё такое неправильное, но привычное, что новый глоток терпения появляется внезапно. Терпит. Не хочет шмыгать разбитым носом, не в силах заснуть от крови, застрявшей в лёгких. Гэбриел поглаживает его серые брюки, замечает новые гематомы под тканью, надавливая на них. — Замечаешь, как красиво мы смотримся рядом? Смертоносные, опасные, мы можем привести Федерацию к победе. Ты — огонь, тлеющий под золой, я же тот, кто тебя раздует… — пальцы Рорка сжимаются крепче, впиваясь костями в мускулы, оставляя новые синяки. Логан молчит, смотря прямо на стейк. Красивый пар вьётся кольцами, сверкает белым, а кровь оказывается на его руках. —… Если хочешь, я сам замараю руки убийством твоего драгоценного братца и милых друзей, чтобы ваша компания больше никогда не собралась. Только если по частям. Тебе будет приятно, если я разломаю на части хребет Хэша?       Логан медленно поворачивает голову и смотрит прямо в глаза. Пустота на дне его глаз вспыхивает огнём, заставляя Рорка сдавленно выдохнуть, жадно впиваясь взглядом в него. Эмоций у Уокера немного, но все они раскрашены красным — ненавистью, зелёным — глубокими джунглями, коричневым — глазами его личного монстра из-под кровати, которого он мечтает убить. «Год,» — бьётся в мыслях неверие. «Я пробыл здесь год».       Запах спирта и крови свивается в тугой ком вокруг столика. Лёгкая, ненавязчивая мелодия джаза вызывает сюрреализм, в котором Логан больше не жилец. Он хватается за нож и отворачивается, впиваясь взглядом в мясо. Сегодня мясо неизвестного животного будет для него Гэбриелом Рорком. Головная боль возрастает, а дикое сердцебиение мысли позволяют ему желать проткнуть руку Гэбриела, до сих пор лежащую на его бедре, до основания лезвия. Даже если он проткнёт собственное бедро до кости. Нож проходится по прожилке стейка с таким давлением, что поскрипывающий фарфор под ним воет, кричит. Несколько глубоких борозд — не трещины, но напоминание о хрупкости всего, что его окружает.       Спина покрывается потом, а лоб — испариной. Нервы шалят, и он едва ли соображает: очередной ночной допрос, не позволивший ему спать, заставляет его пьянеть от любого запаха. Музыка раздражает, скрип кресел и тихие разговоры рвут барабанные перепонки. Мышцы под кожей ходят волнами, и естественный инстинкт — убить опасность — вспыхивает с новой силой. Горло сдавливает спазмом, петлёй, что затянулась на его шее в их с Рорком первую встречу.       Он узнаёт этот голос. Знает до боли в отбитых почках, до судорог в сломанных пальцах. Слова — маска, улыбка — приговор, рука — желание обладать. — После ужина пойдёшь со мной. Отпразднуем твой первый год в наших рядах! Волнительный момент, не так ли?       Ласковый приказ. Но Логан слышит в них так много всего, что желание сжать уши и умереть под этим чёртовым столом, став стейком, наполняет его решимостью. Ржавые двери, скользкие руки, глухое дыхание… Он дрожит в отвращении, потому что прекрасно понимает, что произойдёт позже. Он так сильно привык к этому, что просто уже не может не хотеть очередную дозу наркотика, притупляющего его воспоминания. Он правда хочет забыть. Полностью и бесповоротно. Если бы он мог забывать выборочно — он бы отдал собственную жизнь за такой подарок.       Рорк смеётся, а у Логана в голове — грязные руки на бёдрах, распускающие очередные швы; собственный хрип, вырывающийся при резком повороте головы — корочки от укусов рвутся, выпуская больше крови. Грязь, впитавшаяся в кожный покров, живёт в нём вместо пор. Ворот рубашки всегда поднят от нужды, чтобы никто не увидел, как ему пытались вырвать гортань зубами. Как Гэбриел умеет метить свою территорию. — Мне даже жаль, что я убил Элиаса, — почти с нежностью говорит Рорк, и его тень нависает, становится неотличимой от монстра из детских кошмаров. — Что бы сказал твой папочка, если бы узнал, что его младшенький теперь трахается с его бывшим лучшим другом? Ха… Убил бы меня, думаешь? Или, может, прострелил бы тебе висок за то, что позволяешь?       Военный звучит лениво, со скукой. Надоедает, наверное, что Логан почти не реагирует на провокации, потому что многое забыл. Плотоядная пауза, когда он сжимает мышцы Логана до дрожи под кожей, выдаёт, что это не просто игра ради очередной игры. Он хочет контролировать даже дрожь и причину, по которой она возникает. Логан сжимает нож до побелевших костяшек и наносит точечный удар мужчине в плечо, но режет воздух. Рорк дико хохочет, пугая людей за соседними столиками. Музыка будто бы становится тише, а может, и вовсе застывает во времени. Мужчина перед ним больше не напоминает человека. Зверь, сжимающий нож окровавленной ладонью, проткнутой насквозь. — Не говорите ничего о моём отце, если не хотите лишиться языка, сэр, — холоден, немного картавит. Блять, как же Логан холоден в этот момент. Он вспоминает об Элиасе, о его последних словах и о лице, что видел перед смертью близкого человека. Видит так много всего, что мозги пронзает болью и горечью, потому что думает о Хэше… Он надеется, что тот жив после выстрела в живот. Умоляет кого-то, в кого давно не верит, дать ему силу увидеть брата живым и невредимым. — Ох, блять! Люблю, когда моя крошка показывает зубки. Я начинаю звереть, — Рорк скалит зубы, и Логана пробивает дрожь страха. Тот рычит, недовольный бесстрашием Логана. Снова лжёт, шепча ему на ухо, что ему нравится самоуправство, хотя до пены у рта помешан на контроле.       Однажды, ещё когда Логан не был столь запуганным и постоянно дрался за секунду свободы, Рорк прошептал ему, что ведёт дневник. Записывает туда каждую фразу Логана, пишет свою библию. Логан не поверил, пока не увидел собственными глазами. Тонкая тетрадь с картонной обложкой и кривой, непонятный, резкий почерк — ручку сдавливали, не раз ломали. И его, Логана, фразы. Редкие, потому что говорить он не любит. От страха и отвращения перехватило горло. Он тогда с трудом сдержал рвотный позыв, в ужасе от того, насколько Гэбриел близко.       Улыбка Рорка дёргает щёки, обнажает зубы, и в глазах — ни тени добродушия. Лишь злоба, сверкающая дождливым летом в зрачках. — Раз у тебя есть силы открывать рот для разговора, то еда тебе больше не нужна.       В следующую секунду стул скользит назад, глухо царапая пол. Габриел сжимает запястье Логана с такой силой, что кости хрустят под тонкой, загорелой кожей. Поднимает его с кресла резко, дёргая, как куклу, которая вот-вот развалится в руках безжалостного ребёнка. Или дитя, что слишком любит свою игрушку. Люди на крыше отворачиваются, не желая смотреть на это. Некоторые делают вид, что не слышат, возвращаясь к разговорам. Один мужчина отхлёбывает вино, глядя прямо в лицо Логана с похабной насмешкой, словно бы театр был созван для него одного. Он узнаёт его — одного из генералов, любящих ломать ему лицо об пол. Это зверьё Федерации словно бы и не знает, что в памяти у Уокера редкие обрывки разговоров и фактов, но больше ничего нет.       Воздух вокруг будто становится плотнее, стынет. Мир сужается до жестких пальцев, вцепившихся в его руку, и до лёгкого головокружения. Его тащат по крыше, мимо гудящего бетонного вентилятора. Там пахнет мокрым гудроном, сигаретным дымом и ржавчиной. Логан поскальзывается, но Рорк держит крепко, волочит его за собой. Часть его тела уже не сопротивляется — она просто отдаётся движению, чтобы не тратить силы. Как зверь, раненный, но всё ещё способный шагать.       Рорк что-то говорит — рваными обрывками. О воспитании, о том, как Логан «наглеет», «теряет страх», как будто не понимает, кому обязан даже своим дыханием. Говорит так, как будто его слова должны разъедать кожу кислотой. Но Логан не слышит. Не отвечает. Он даже не моргает, словно подвержен миотонии.       Когда они добираются до двери на техническую лестницу, ведущую вниз, Рорк резко толкает его вперёд. Логан не падает. Он просто продолжает идти, будто ему уже всё равно — упасть или встать. Дыхание сбивается о рёбра. В горле пересохло. Глаза тусклые, стеклянные. Он внутри себя, в другом месте. Тела нет — остаётся лишь испуганная оболочка, в которой отсутствуют любые функции, кроме основных. Проходя мимо очередного лестничного пролёта, он замечает окурки, расплавленный пластик, нацарапанные имена погибших на стене. И всё же эти царапины на бетоне более живые, чем он сейчас. Он бы хотел лично нацарапать здесь имя Гэбриела, но после того, как придушит собственными руками, сместив трахею к позвоночнику.       Они спускаются в казармы, но Логан реагирует на тьму активнее. Только когда знакомая подвальная влажность наполняет лёгкие, он мотает головой, зажмуриваясь. Казармы низкие, душные, покрытые прелостью. Проходит минута, прежде чем Рорк грубо бросает его на койку. Металлический каркас привычно дребезжит, древний матрас, ещё довоенный, вгрызается пружинами в лопатки. — Иногда, может быть, лучше, если ты молчишь, — шипит мужчина, стоя над ним. Его голос тяжёлый, полный свинца, пронзающего мозг.       Логан слушается. Молчит. Да и не находит он слов, чтобы возразить или сказать что-то грубое. Лишаться зубов ему тоже не хочется.       Он смотрит в потолок, где грязные пятна на отсыревшей от времени побелке складываются в лица. Многие из них знакомые, пока ещё живые, некоторые он видел в момент смерти. Здесь он видит Элиаса, прикусив губу, признавая поражение. Мерзкий стыд окутывает с ног до головы, заставляя замереть деревянной статуэткой и более не двигаться. «Что бы сказал твой папочка, если бы узнал, что его младшенький теперь трахается с его бывшим лучшим другом?»       Он бы плакал, с ненавистью защищая честь и гордость сына?.. Уокер не знает. Уже никогда не узнает.       Пальцы Логана машинально перебирают край покрывала. Это единственное движение, которое он может позволить себе, не нарываясь на очередную пытку с вырыванием ногтей. Он не плачет. Он просто ждёт, когда Рорку надоест личная игрушка для сексуальных утех.       В такие моменты он представляет, что его голова — это залитая солнцем комната. Здесь нет никого. Стены белые-белые, и он играется с солнечными зайчиками, пока мама что-то напевает на кухне. Он рисует мелом. Как в детстве. Круги, квадраты — да что угодно! Здесь нет других голосов, нет вины и криков, лишь мягкий аромат лазаньи и ласковое мычание мамы. Здесь нет ни Рорка, ни Хэша, ни даже Логана Уокера. Есть только мама и «дорогой». Не так давно он научился заходить сюда, прячась в светлом помещении старого дома, разрушенного десятилетие назад. Даже во снах, где всё пропитано химией и гнилью, пытками и насилием, он научился выходить из мрака, очищая поры и собственную судьбу от острого ножа.       Но сейчас почему-то не получается.       Голова откинута назад, упираясь в ледяную стену. Он чувствует, как гнётся шея — кожа под подбородком натягивается, оголяя незажившие синяки и раны от зубов. Он тяжело и громко дышит, грудь сжата и ему больно наполнять лёгкие кислородом. Неровно, прерывисто, но он шепчет: — Не хочу…       Гэбриелу всегда было всё равно, и даже сегодняшний вечер не исключение. — Нравится, да? Ты слышишь меня? Ты такой горячий внутри, что мне больно…       Слова путаются в звуках, звуки — в междометиях, и всё так переполнено-переполнено, да настолько сильно, что он чувствует себя закинутым в блендер, перемолотым до состояния каши.       Штаны на нём едва ли стягивают, безбожно торопясь, хотя Уокер видит явное желание разорвать всё к чертям, оставив на посмешище всем, кто пройдёт мимо, его обезображенное тело. Как он ещё не стал инвалидом с такими увечьями, он не знает. Надеется, что и не станет.       Логан ощущает привычную боль внизу — член входит, разрывает его. На сухую, резко, с болью, заставляя его впиться пальцами в железные пружины, выпирающие из матраса, расцарапывая пальцы в кровь. Всегда… и всё так непривычно. Пусть за полгода такой пытки он и привык не кричать от боли, но разрывы становятся серьёзнее. С каждым разом ему кажется, что он разучится ходить и его кишки вывалятся наружу.       В мозг будто вбиваются гвозди. Он чувствует, как чужое тело прижимается, как колени разводят его бёдра шире, оставляя красные пятна от трения. Кожа Рорка шершавая, покрытая потом. Капли стекают по его груди, пока мужчина нависает над ним, загоняя член глубже. Солёные, они капают на Логана.       «Назад. Назад. Комната. Белая комната. Быстрее. Пожалуйста».       Он пытается закрыть глаза, но Гэбриел бьёт его по щеке, заставляя голову мотнуться в сторону. — На меня, блять. Смотри. Это приказ.       Логан не привык ослушиваться приказов, поэтому смотрит прямо. Его челюсть сжимается, а взгляд расплывается от слёз, когда он видит окровавленный член. Он входит специально медленно, заметив напуганный взгляд Уокера. За столько раз он до сих пор не привык к другой боли. Которая инаково режет его на части, заставляя задыхаться в боли и ненависти. — Вот так… Нравится?       Рорк зажимает ему нос, чтобы рот открылся в поисках воздуха. Целует грубо, с кровью, сплёвывает внутрь обжигающий яд, заставляя тело биться в конвульсиях, стремясь вытолкнуть слюну и мерзкую жидкость. Тело адаптируется ко многому. Боль — это вопрос времени. Как и потеря памяти. Но Логан никак не может привыкнуть. Как и к тому моменту, когда Гэбриел взял яд в рот, чтобы напоить его.       Очередной толчок, и он ударяется затылком о стену, чуть не теряя сознание. Рорк меняет положение, дышит ему в ухо. Будь это кто-то другой — хоть кто-нибудь! — он бы позволил. Но сейчас, оглушённый хрустом собственных костей, его тело вновь и вновь пронзает неимоверная боль, заставляющая его кричать. Яд разрывает вены, вплавляется воском в мышцы, вливается в открытые раны во рту. Кости разрушаются под натиском, и он рассыпается. Он хотел бы подумать, что умер, если бы не ломота во всём теле.       Боль — единственное, что наполняет его. Запах вокруг — кожа, пот, испражнения. Он не здесь. Он нигде.       И снова — тьма. Рорк кончает, дёргаясь, будто в припадке. Всё обрушивается внезапно, сходится в одну точку: тёплая сперма, кровь, очередные разрывы, растущая гематома на голове. Он молится, чтобы его кишки вывалились наружу и это отвратительное зрелище заставило Рорка пустить ему пулю в лоб. Чтобы не мучился. Внутри всё рвётся, мышцы горят. Он не стонет. Не дышит. Просто лежит.       Потом — тишина. Только дыхание. Только тяжесть. Только жар на шее. Лишь бы снова не он.       Он вдыхает полной грудью запах и с удивлением замечает нотки лазаньи. Он открывает глаза, снова обнаруживая себя сидящим на полу, рисующим очередной геометрический узор. Он раскрашивает плавными движениями квадрат, изучает неровные стороны углов и смеётся над своими кривыми руками.       Он не осознаёт, что всё закончилось. Он лежит на боку, его взгляд безразлично скользит по лицу Рорка, нависшего над ним. — Блять, опять ты ушёл, — Рорк бьёт его по лицу несколько раз, но безуспешно. — Ты всегда любил прятаться, да?       Глаза у Логана сухие, слегка опухшие от слёз, губы распухшие и треснувшие. Между ног ноет, разъедая уже не спермой, а кислотой.       Гэбриел застёгивает штаны молча. Рассматривает несколько минут пустое лицо, всматривается в неравномерно расширенные зрачки, надеясь уловить сознание, но видит лишь подёргивание мышц от невыносимой боли и ниточку слюны, стекающую на покрытое спермой и кровью покрывало. — Всё никак не уймёшься, борец за свободу? — мужчина хмыкает и проводит ладонью по покрытому шрамами бедру, осторожно поглаживая хирургическую нить. — Надо бы заняться твоим воспитанием снова, да боюсь, что в следующий раз ты окончательно сойдёшь с ума. А у меня было столько надежд на тебя, малец. Ты такой же, как и остальные… Хотел бы я назвать тебя слабым, но язык никак не повернётся.       Логан не отвечает и на это. Он никогда не говорит с ним после секса. Лишь пусто смотрит в стену, словно жизнь закончена. Гэбриел не знает, нравится ли ему такое вымученное выражение, или в памяти проскальзывает едкая вина. В любом случае, Рорк почти не помнит Элиаса.       Голова Уокера где-то там — в пустой белой комнате. Только она теперь пустее, чем раньше. Там нет даже мела, поэтому ему приходится рисовать кровью. Мама бы тоже его ненавидела за это? Презирала?       Рорк наклоняется, берёт Логана за волосы. Поднимает лицо — тот смотрит сквозь него. Глаза мутные, с красной сеткой капилляров, как вишнёвое стекло. — Поживёшь в яме, — продолжает Рорк, смахивая нить слюны с губ. — Дней пять. Или десять. Может, яд прояснит твою голову, и ты наконец забудешь, как тебя зовут? — пальцы нависают над животом, мышцы там спазмируют. — Забудешь, кто тебя трахал. Даже как ходить. Я вылеплю тебя заново, моё маленькое оружие. Может, после этого ты забудешь, каково это — прятаться в башке в надежде, что я тебя не достану?       Когда дверь захлопывается, Уокер не вздрагивает, но приходит в себя, когда опасность минует.       Он будет в яме. Опять. В сырости, с насекомыми, шевелящимися под кожей. Будет плеваться кровью, потеряет голос, забудет слова. Не будет пытаться сбежать — потому что забудет, что можно хотеть свободы.       А белая комната… Теперь она вся в трещинах. Стены осыпаются. Мелом не рисуют. В ней — только он. И кто-то снаружи — тот, кого он не пустил, но кто всё равно вошёл, пробив телом стены. И этот кто-то теперь тоже живёт в нём. Рорк уходит, задумчиво бормоча что-то под нос. Слова тонут в ватной тишине, как камни в болотной воде.       Логан моргает. В голове — ни мыслей, ни чувств. Только тишина и голые стены белой комнаты, где он теперь не один.       Вопрос времени, когда он всё забудет, переродившись другим человеком.