В этой вселенной, как и во многих других… мы будем вместе

***

      Тихий перезвон часов. Она подходит ближе, опускаясь на коленки перед задыхающимся парнем. Взгляд того плывёт, не выдавая в нём ни капельки осознанности.       — Княже?       Она смеётся, и её смех слишком схож с звяньканьем цепочки часов, сжимаемых ею в руках.       — И даже при смерти — и то, Княже. Нашли же вы друг друга на свою голову...Запутались так, не распутаешь вовек.       Его дыхание становится ещё слабее, по губам течёт грязная пена, она понимает, что времени у них осталось не так много. По правде, времени у них уже почти нет. Времени, чтобы исправить хоть что-то. Пора.       — Если бы тебе дали шанс всё исправить, ты бы им воспользовался?       — Андро, бред какой-то мелешь. Тебя тоже накрыло что ли? Нихрена разобрать мысль не могу. — он прикрывает усталые глаза, выдыхая сквозь сжатые зубы зубы, — Говорил же тебе — проще, сказочник, проще.       Тяжёлый вздох. Она наклоняется ближе, её волосы щекочут его шею, но, кажется, никого из них это не волнует. Она видит перед собой лишь запутавшегося в себе и в жизни жертву, которой способна помочь, он — своего дорогого сердцу друга, с которым по случайности дороги разошлись. Неправильно разошлись. Преступно.       — Ответь. Если бы ты мог всё изменить… — Если бы мне дали второй шанс, я бы никогда не упустил тебя, Княже. — голос твёрд, хоть сознание и утекает сквозь пальцы, отсчитывая его последние секунды. Пены становится больше, слабея, он падает головой на её колени.       — Андро? Андро, спаси меня… Я не хочу умирать, Княже… Я не хочу терять нас. Не уходи…       Она лишь улыбается с оттенком грусти, поглаживая его по взмокшим спутавшимся волосам. Часы звенят не переставая, отмеряя свой последний шаг. Всё замирает.       19 июля 2013 года Михаил Горшенёв делает свой последний вдох

***

      — Мы бы уже ничего не смогли бы сделать, Князь, — шепчет Балу, прижимая к себе такого взрослого мужчину, плачущего навзрыд, словно маленький ребёнок. Ребёнок, у которого забрали последние крупицы сказки, жившие в нём. Ребёнок, у которого отобрали всё.       Балу и самому жутко смотреть на посеревшее лицо когда-то заводного, яркого, а главное — живого друга, сверкающего теперь на них синяками под глазами из простого деревянного гроба. Мишка бы не оценил. Он бы всё оформил по-панковски: чёрный гроб с черепами да рок вместо траурной музыки. Они и хотели. Да только семья его не оценила — девчонки жмутся к Оле, старательно удерживающей себя в руках. Она ведь его любила. Верила, когда говорил, что завязал. А он проложил себе лёгкую дорожку в могилу.       — Знаешь, пару дней назад мне сон странный приснился… — тихо говорит Саша, поглаживая по волосам взмокшим, — Часы какие-то, да девушка ещё — лица не разглядеть. Она всё качала, качала головой…цепочкой на руке покачивала тоже…Говорила всё, что вы друг друга спасёте, иначе — путь обоим в могилу. Говорила, говорила, говорила…А я не поверил. Думал, бред какой-то приснился. А вечером вдруг звонок — Мишка помер. У меня сердце прям застыло.       Князь поворачивает голову, бросая взгляд на свежую могилу, рядом с которой гроб с половиной его сердце. Смотрит в последний раз на знакомые черты лица, так изменившиеся со временем. Смотрит на синяки под глазами и исколотые руки. Смотрит на Мишку, который сейчас мог шутить и всё время оставаться рядом. И отворачивается.       Зарывается носом в чужую шею:       — Если это действительно так, Балу, то путь мне уже лишь в соседнюю могилу.

***

      Балу находит его на плитке туалета. Андрей себя считает жалким — даже поминок вынести не смог, сбежав на их середине. Поминки же означают, что всё, конец, Мишка больше не выйдет, прижав к себе, сжимая до хруста в костях. Поминки же означают, что Мишка всё — умер, и больше никогда не завалится к нему с новой мелодией. А Андрей признавать факт чужой смерти не хотел. Пусть и порознь они — да только Гаврила должен был быть счастлив, чтобы был счастлив Андрей. Но сейчас — Горшок мёртв, а его Князь — не в силах собрать тебя по кусочкам.       — Дюх…,Оля ж тоже это…Оле без тебя никак. Он вам двоим был дороже всего на свете. Поддержи её, а? Будь сильным, брат.       Андрей качает головой, пряча лицо в коленях. Дрожь пробирает тело, не позволяя вырваться из скользких лап истерики. Как из лап нечисти его сказок. Их сказок. — Я не могу, Саш… Ничего не могу.       Саша осекается, наконец подмечая то, насколько же его друг не в порядке. Насколько его друг сейчас на краю. Он скашивает взгляд на редкие капли воды, капающие из крана, и падает рядом, ероша светлую шевелюру.       — Плохо?— понимающе шепчет, перебирая сожженые прядки.       — Он ведь мёртв, Сань…Мёртв, понимаешь? Но он ведь мой. Я с дуру тогда ушёл, акустики захотелось…Может, если бы не акустика, всё бы сложилось по-другому.       — Да вы оба друг друга стоили тогда, Дюх. Он ведь тоже был не в праве запрещать тебе творчеством заниматься, не монополист ведь. Тем более, сам в театре целыми днями пропадал. Просто вы всегда друг к другу мягче, но если ссора какая разгоралась — так сгорали дотла. Тут нет чьей то одной вины — даже вы оба не особо виноваты. Так карты выпали, Дюш. К сожалению, не в вашу пользу. Балу хмыкает, ностальгически улыбаясь, вспоминая все перепалки их дуэта фронтменов. Горшок и Князь это ведь почти бренд.       — Правда так считаешь? — шепчет Князь, кладя голову на плечо друга. Смотрит в темноту, отлично зная, что та вполне способна вглядываться в ответ.       — А как же? От нашей репетиционной точке все вскоре держались подальше, сохраняя дистанцию в 50 метров, чтобы чего-нибудь не прилетело. Когда у вас музыка с текстом не сходилась.       Князев смеётся, прикрывая уставшие глаза. И вправду ведь — было. И ссоры, и прогулки, и панки — всё было. А главное — они были. Неделимы были.       Засыпая, он вновь оказывается в сказочном мире, порождённым собственной головой. Сегодня его он видел как-то слишком отчётливо, как не видел уже много лет. Ведьмы, русалки, лешии — все тянут к нему руки, не в силах утянуть за собой. Ветер гуляет в волосах и молния звучит где-то вдали. А он смотрит на стоящую перед ним таверну и нажимает на ручку, отворяя таинственную дверь.

***

      Под тихий перезвон часов девица приближается ближе, покровительственно взглянув на Князя. Князя, мёрзнущего на холодном полу, привалившись спиной к кровати. Тот совершенно на неё не смотрел, находясь будто где-то далеко, да только она знала — услышит. Всё услышит, коли нужно спасение. Всё услышит, лишь бы вернуть главную составляющую своей сказки. У них же мир один на двоих — как на ладони.       Перезвон часов становится громче, но они всё ещё не берут свой полный ход — всё ждут, ждут, ждут, пока сформулируется клятва, магией окутанная. Страшна такая клятва, да только в ней их спасение. И без неё им не жить. Как и без друг друга. У них счастье одно на двоих, неделимое — от того и несчастны оба во все года порознь.       — Скажи… — он открывает глаза, сталкиваясь своим пронзительным взглядом глаз цвета горького шоколада с её, мудрыми от времени. Хмурится немного, разглядывая одну из частых гостий своих снов, но, что-то решая для себя, вновь расслабляется. Наверняка думает о том, что ему всё это снится и он вновь незаметно для самого себя провалился в сон, потому как несколько дней балансирует на тонкой грани между ним и явью.       — Скажи… Если бы тебе… вам дали второй шанс, ты бы им воспользовался?       Ответом ей служила лишь горькая усмешка Князева, вцепившегося руками в собственные волосы.        — Воспользовался? Я бы переиграл всё. ***       — Княжна, вставай давай, Гаврила с ума уже скоро сойдёт! — щебечет звонкий голос Сашки.       Пиздец.