Успею - отмолю

В самые важные моменты в жизни никогда не понимаешь, что каждый миг определяет твою судьбу. Счет всегда идёт на мгновения. Будущность, которую себе представлял, ломается пополам, едва успеваешь почувствовать — изумление, страх, гнев. И лишь потом запоздало осознаёшь: ничто уже не будет прежним. Ничто. Никогда. Индро пришёл попрощаться, зная, что может не вернуться. Странная, дурная мысль неотвязно крутилась в голове: если он не справится, они с Яном встретятся очень быстро. На небесах. Ему рисовалась картина, как они встречаются у райских врат. Как протягивают друг другу руки, обнимаются, смеясь, сбросив с бренного тела горести и сожаления. Вместе, рука об руку, ступая по мягким облакам, уходят в жизнь вечную, беспечальную. Умирать не хотелось, но умирать было б не страшно. Всё б так и было. Если бы Ян его не поцеловал. И если бы Индро ему не ответил. Это стряслось так внезапно, но оказалось так правильно и хорошо, что Индро ответил прежде, чем осознал, что делает. Чужие губы прижались к нему, чужое дыхание влилось в рот. И рука, обнимая, легла на спину Птачека, как родная, таким естественным жестом, что Индро сам изумился, когда нашёл её там. Он отпрянул, ошеломлённый, растерянный. Первый порыв был — уйти. Так нельзя, это… это… так нельзя! Птачек, казалось, и сам испугался того, что сделал. Индро никогда не видел его в такой панике — никогда, даже в бою. Отшатнулся, начал сбивчиво извиняться. Голос срывался, как у мальчишки, будто сейчас, когда Индро закроет за собой дверь, он бросится на кровать и разрыдается в голос. А Индро ушёл бы, наверное… если бы не одно. Когда долго ковыряешься в хитром замке отмычкой, не зная, каков на вид ключ, приучаешься видеть замок изнутри, наощупь, и почти предугадываешь, когда в тишине раздастся едва различимое — «щёлк». Что-то щелкнуло у него в груди, когда Птачек остановил его, прижался губами к губам. Будто потайная деталь замка встала на место, будто что-то открылось — то, чего Индро в себе раньше не знал. Он отчётливо понял, прежде чем страх опалил его, заставил вырваться и отступить — вот то, чего ему так не хватало, вот то, чего он хотел, сам не зная, что в этом нуждается. Кто-то родной. Тот, кого можно взять в руки, кто будет рядом. Кто прогонит тяжёлую тень одиночества и… сиротства. Чтобы мягкие губы сминать своими, держать за плечи, путаться пальцами в волосах, прижимать к груди. Кто-то близкий. Кто-то живой. Индро понял, что не уйдёт, ещё когда Ян извинялся, такой незнакомо растерянный, будто прямо сейчас собрался умереть от горя. Не уйдёт, потому что хочет жить. Потому что не хочет утешать себя мыслями о вечной жизни и радостной встрече перед райскими вратами, не хочет прятать под ними ужас от мысли, что Птачек — и все остальные — умрут здесь от голода. А сам он, попадись в плен, умирать будет долго — столь долго, сколь хватит мастерства палача. А он хочет жить. Хочет выжить. Хочет, чтобы было, к кому возвращаться — ему так давно было некуда возвращаться, что это острое чувство пустоты в руках обожгло его ладони, будто он ненароком схватился за горячее железо. Сбежать сейчас? И кто тогда будет его ждать? А ему было нужно, до злобы, до отчаяния нужно, чтобы кто-то ждал. Чтобы было, к кому идти. Чтобы снова где-то был дом. Мимолётная мысль о грехе скользнула вновь и пропала: невелик грех, после всех-то загубленных душ, после всего, через что он прошёл — убивал, грабил, обманывал, предавал… Ты знаешь, Господи, ты всё видишь. Если успею — отмолю. Птачек ещё извинялся, когда Индро задвинул щеколду. Ещё ничего не понимал, когда Индро, шагнув назад, схватил его за локоть и дёрнул к себе. А когда понял, вцепился в спину Индро, как кот, всеми пальцами, чтоб никакая сила в мире не оторвала. Жди меня. Молись за меня. Я вернусь.