Hanseon

"Когда ты прикасаешься ко мне пальцами, у меня сразу замирает дыхание. Пульс отдаётся биением в висках, и меня пробирает с головы до ног, и я не могу шевельнуться..."

      Сон не отпускал его. Он тянулся, как липкая паутина: чем сильнее Юнги пытался стряхнуть его с памяти, тем крепче нити обвивали его разум. В этом сне он был не Императором. Не символом, не стальной маской. Он был мальчиком, которому позволено дышать полной грудью, бежать по тропинке сада, смеяться и держать чью-то руку.       Имя этого «кого-то» вернулось само собой, как предательский шёпот, вырванный из глубины забвения: Тэ Ён.       Император проснулся резко так, будто его вытолкнули из тёплой воды на ледяной воздух.       Он сидел на постели, тяжело дыша, и чувствовал, как сердце бьётся слишком быстро, слишком живо. Под ладонями осталась память о тепле, которого рядом уже давно не было. Тонкая струйка пота скатилась по шее, и мужчина с раздражением смахнул её.       В комнате царила полутьма. Дрожащий свет лампады отбрасывал длинные, беспокойные тени на стены, делая их похожими на изломанные фигуры. Комната казалась огромной, но в этот момент Юнги ощущал себя в ней запертым. Каждый гобелен и каждая драгоценная ваза, которые должны были символизировать величие и власть, выглядели как насмешка. Всё это было мёртвым.       Он поднялся и медленно подошёл к окну. Раскрыл створку и в лицо ударил прохладный ветер.       В саду, раскинувшемся внизу, горели фонари. Их огни скользили по ветвям вишни, отражались в пруду, делали ночь похожей на бесконечное зеркало. Воздух пах сосной, речной влагой и чем-то ещё, тем же, что когда-то приносила весна его юности.       И вот там, среди фонарей и ветвей, ему померещилось движение. Юнги зажмурился, но образ не исчез: белый силуэт, лёгкий, почти невесомый, танцующий среди лепестков. Это был не сон, не воспоминание, а наваждение. Но он знал: оно носило имя Чимина.       Император прижал пальцы к вискам и тихо прошептал:       — Снова…       Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу ладоней. Боль должна была вернуть его в реальность, в холод, но вместо этого лишь подчёркивала трещину внутри. Ту самую, что он пытался скрыть и от мира, и от себя самого.       В комнате было слишком тихо. Тишина здесь не была уютом, а напоминала пустой зал, в котором гулким эхом отзывается каждый вдох. Чимин сидел на полу возле низкого стола, подтянув колени к груди, и всматривался в огонёк свечи. Пламя колыхалось от малейшего движения воздуха, и казалось, что даже оно вот-вот погаснет, оставив его в полной темноте.       Он чувствовал, что стены его новых покоев давят на него сильнее, чем самые строгие взгляды министров во дворце. Просторные, богатые, слишком совершенные, они будто были построены не для человека, а для мраморной статуи. Каждый узор на перегородке, каждый завиток резьбы на лакированной мебели казались избыточными, громкими, тогда как он сам лишь маленькая фигура, затерянная в этом великолепии.       Юноша провёл пальцами по гладкой поверхности пола, холодной, как лёд. Он пытался зацепиться за что-то живое, за любую неровность, но всё вокруг было идеальным. А в этой идеальности было слишком много мёртвого.       За дверью слышались шаги. Иногда шёпоты. Слуги, евнухи, ученики… они говорили. О нём. Его имя теперь звучало чаще, чем он сам произносил его за всю жизнь. «Тот, кто был в покоях Императора». «Тот, кого выбрали». В их голосах слышались зависть, любопытство, страх. Чимин знал: с этого дня он перестал быть невидимым. И именно это пугало его больше всего.       Он обнял себя руками, пытаясь остановить стук сердца. «Я больше не принадлежу себе», — подумал он. И эта мысль прозвучала так же удушающе, как тяжёлый шелковый занавес, спадающий с потолка до пола.       Но тут в памяти всплыли слова наставника Ёнгука:       «Даже в страхе держись за себя. Не запирай сердце наглухо».       Мальчишка поднял голову и посмотрел в сторону окна. За переплётом темнела ночь, но где-то там был сад, и вишни, и воздух, в котором можно дышать свободно. Он тихо сказал самому себе:       — Что бы ни случилось… я останусь собой.       Эти слова не сделали его сильнее, но дали хоть крошку тепла в груди.       Шаги за дверью были осторожными, но тяжёлыми, как всегда, когда по коридору шёл Тэму. Чимин узнал их сразу, эта поступь не спешила и не плелась, она измеряла пространство так, будто даже воздух должен был склониться.       Дверь приоткрылась. В проёме появился высокий силуэт — слуга Императора. В его руках был свёрток, аккуратно перевязанный тонкой золотой лентой.              Это был Тэму — человек, которому во дворце доверяли больше, чем кому бы то ни было.       Ему было тридцать четыре, но в его осанке не чувствовалось ни усталости, ни возраста. Высокий, широкоплечий, с руками, будто выточенными из камня, он двигался размеренно и точно, как тень. Его длинные волосы были туго заплетены в сангу — узел, что носили мужчины его звания, — и в отблеске свечей виднелись тонкие пряди седины, серебряные, словно следы прожитых бурь.       Глаза — тёмные, внимательные не выражали ни страха, ни почтения; только сосредоточенность человека, привыкшего видеть всё и молчать обо всём.       Сдержанный, статный, он умел стоять так, будто вокруг него останавливалось время. Даже его дыхание казалось продуманным, ровным, будто каждое движение было частью неведомого ритуала.       Когда он заговорил, голос прозвучал спокойно, низко, без спешки:       — Его Величество ждёт.       Чимин поднялся на ноги. Сердце билось неровно, и пальцы предательски дрожали.       — Когда? — спросил он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Сейчас, — Тэму бросил взгляд на свечу, догорающую на столе, и чуть нахмурился, — немедленно, — он прошёл внутрь и положил свёрток перед Чимином, — его Величество приказал, чтобы ты явился в этих одеждах.       Юноша медленно развернул ткань и в комнату будто вылился свет. Это был ханбок из тончайшего шёлка, молочно-белый с вышивкой золотыми нитями, переливающейся в свете огня, как звёздное небо. Рукава были широкие, мягкие, струящиеся, а пояс украшен узором, в котором угадывалось солнце, заключённое в круг.       Он замер, глядя на него, и едва не коснулся вышивки. Она казалась слишком драгоценной, слишком далёкой от его прежней жизни мальчика-сироты, танцора во дворце.       — Это слишком… — начал он, но Тэму перебил его.       — Нет «слишком». Есть только то, что приказано, — слуга говорил без тени сомнения, — эти одежды будут на тебе, когда ты войдёшь к Императору.       Пак почувствовал, как холод прокатился по коже. Одежда не была подарком. Она была меткой. Как клеймо, только не выжженное на теле, а сотканное из шёлка.       Он провёл рукой по ткани и тихо сказал:       — В этих покоях меня наряжают, будто… не человека.       — Будто избранного, — поправил Тэму. И на миг его взгляд стал мягче, чем обычно, хотя голос всё равно оставался строгим, — запомни: всё, что ты наденешь сегодня, увидят не только глаза Императора. Сам воздух во дворце станет другим, когда ты войдёшь в этих одеждах.       Чимин сжал ткань в руках, ощущая её хрупкость и невесомость, и понял: отныне каждый его шаг будет звучать громче, чем любой танец.       Тэму чуть склонился, взглядом показывая на дверь:       — Время вышло. Его Величество ждёт.       Чимин остался один на короткое время, а Тэму удалился, чтобы дать ему возможность переодеться. Свёрток лежал на низком столике, и белый шёлк мягко расползался, будто вода по камню.       Он осторожно провёл пальцами по ткани. Шёлк был такой гладкий, что пальцы скользили, словно по капле росы. Золотая вышивка переливалась, как солнечный свет, заключённый в нити. На миг ему показалось, что это не одежда, а сияние, которое заключили в ткань.       Но чем дольше он смотрел, тем сильнее его тревожило одно: эта одежда не походила на мужскую. Она была слишком нежной, слишком утончённой. Широкие рукава спадали так мягко, будто предназначались для медленного танца. Пояс был тонким и изящным, его узор напоминал украшения, которые носили женщины в императорских покоях.       «Это не одежда воина, не одежда ученика, не одежда мужчины», — подумал он.       Она словно была создана, чтобы подчеркнуть красоту, а не силу.       Он развернул верхнюю накидку. Свет свечи заиграл на вышивке, там были тонкие ветви с цветами сливы, усыпанные золотыми каплями. Каждый цветок был так искусно выведен, что казался живым.       Чимин поднял ткань к лицу и почувствовал лёгкий запах ладана, смешанный с чем-то цветочным, почти женственным. Сердце сжалось: это было испытание. Одежда сама по себе была ответом, Император видел в нём не просто танцора, не просто подданного. Видел в нём красоту, которую хотел присвоить.       Он сел, медленно развязал свой простой пояс и снял старые одежды. Холод коснулся его кожи, но новый шёлк тут же укутал его теплом. Когда он надел нижнюю рубаху, она прилипла к телу, как вода, настолько тонкой была ткань. Рукава спадали, обнажая запястья. Белоснежный цвет делал кожу ещё светлее, почти прозрачной.       Потом он закрепил пояс. Он был такой лёгкий, что казалось, будто его и нет, но узор пульсировал в свете свечи, как живое солнце, обнимающее талию.       И наконец накинул верхнюю накидку. Она упала на плечи, как облако, и закрыла его с головы до ног. Чимин посмотрел на себя в полированное зеркало: и на миг не узнал собственное отражение. Перед ним стоял не мальчик-сирота, не ученик, не танцор. Перед ним стояла фигура, облачённая так, словно её готовили к жертвенному обряду или к брачной церемонии.       Он провёл ладонью по золотым ветвям, выдохнул и шепнул сам себе:       — Это не одежда… это клетка из шёлка.       И всё же он поднял подбородок и выпрямил спину. Если Император хотел видеть его в этом образе, он войдёт так, будто сам выбрал его.       Чимин сделал шаг к двери и шёлк зашуршал, словно шёпот. Звук был тонкий, почти неуловимый, но в ночной тишине он показался громким, как барабан.       Тэму ждал за дверью. Его взгляд скользнул по Чимину сверху вниз, и впервые в глазах этого сурового человека мелькнуло нечто похожее на замешательство. Он склонил голову чуть ниже, чем обычно, и сказал только одно:       — Идём.       Они двинулись по коридору. Дворец спал, но в темноте дежурные лампады отбрасывали мягкий свет, и каждый шаг казался поставленным на сцене. Чимину казалось, будто он снова танцует, только зрителей у него теперь тысячи невидимых, спрятанных в стенах.       Слуги, которых они встречали, склоняли головы до пола, но украдкой всё же смотрели на него. Их глаза расширялись, дыхание сбивалось, и в этих взглядах юноша видел смесь удивления, зависти и любопытства. Он шёл в одеждах, каких не надевал ни один танцор, ни один мужчина при дворе. Для них он уже был особенным, почти священным, но не по своей воле.       Каждый шаг отдавался в сердце. Шёлк обнимал тело, и от этого прикосновения Чимин чувствовал себя не сильнее, а уязвимее. Он понимал: в этих одеждах его не воспринимают как воина или даже как равного человеку, он стал символом. Игрушкой. Драгоценностью, выставленной на показ.       И всё же он держал голову прямо. Взгляд устремил вперёд, не позволяя себе ни на миг показаться слабым. Он думал: «Если это сцена, я буду танцевать на ней до конца. Но только я решу, какой будет мой танец».       Коридоры тянулись один за другим. Их тьма и тишина казались бесконечными. И наконец они вышли к высоким створкам дверей, за которыми находились покои Императора.       Тэму остановился, расправил плечи и сказал:       — Ты войдёшь один.              Он открыл дверь, и внутрь вылился мягкий золотой свет от десятков свечей. Тяжёлый запах воска смешивался с ароматом жасмина. Атмосфера была густой, почти вязкой, как дым.       — Входи, — произнёс Тэму тихо.       Чимин шагнул через порог, и двери за его спиной закрылись с гулким звуком, словно опустился занавес.       Юноша сделал шаг внутрь и всё вокруг сразу переменилось. Комната дышала теплом свечей: пламя десятков фитилей отражалось в лакированных перегородках и золотых украшениях, превращая стены в море света и тени. Воздух был густым от воска и жасмина, и каждый вдох отдавался сладкой горечью.       Он остановился у самого входа, чувствуя, как шёлковые рукава плавно спадают с рук, а ткань вокруг талии мягко колышется. Всё в его облике казалось чужим ему самому, и всё же безупречно завершённым.       Император сидел в кресле у низкого стола, слегка в стороне от тронной строгости. Его фигура была окутана полутенью, но глаза тёмные, резкие сверкнули сразу, как только Чимин переступил порог.       И эти глаза… не смотрели на него как на подданного. Они смотрели так, будто Юнги видел перед собой живую картину, редчайшее чудо, которое невозможно было придумать или повторить.       Он не говорил. Только молчал и смотрел. И это молчание было тяжелее любого приказа.       Чимин почувствовал, как сердце бьётся слишком громко. Он не смел опустить взгляд, но и выдерживать этот взор было почти невозможно. В нём было восхищение опасное, хищное. Не то восхищение, что отдают искусству, а то, что жаждет принадлежности.       Император наконец заговорил тихо, но так, что слова разрезали тишину, как клинок:       — Шёлк подчёркивает твои плечи. Я думал, он сделает тебя слабее. Но он сделал тебя ещё ярче.       Он поднялся с места. Его шаги были медленными, уверенными, и каждый шаг отзывался в груди Чимина гулким ударом. Юнги остановился прямо перед ним. Тени от свечей играли на его лице, делая его одновременно прекрасным и опасным, как статую, которая вот-вот оживёт.       Император протянул руку и коснулся ткани на плече Чимина. Шёлк зашуршал под его пальцами.       — Когда я велел принести эти одежды, — произнёс он почти шёпотом, — я хотел испытать тебя. Хотел увидеть, сломаешься ли ты, — его взгляд скользнул по лицу Чимина, по его рукам, по изгибу фигуры в белом и золотом, — но сейчас я вижу, ты не сломался. Ты превратил мою прихоть в свою силу.       Юнги отнял руку, но глаза не отвёл. Его восхищение было слишком явным, чтобы скрывать его за привычной холодной маской.       Тишина снова легла между ними. Только огонь свечей потрескивал, и шелест шёлка напоминал дыхание.       Император стоял близко, так близко, что Пак чувствовал его тепло, хотя между ними всё ещё оставалось пространство. Взгляд Юнги был тяжёлым, пронзающим, но в нём сквозила не только власть, но и странное любопытство, жгучее и нетерпеливое.       Он склонил голову чуть набок, словно рассматривая редкую драгоценность, и произнёс:       — Чего ты боишься, Чимин?       Юноша вздрогнул, но не позволил себе отступить. Вопрос прозвучал так, будто Император хотел содрать с него не маску, а саму душу.       — Чего… я боюсь? — переспросил он тихо, чтобы выиграть секунду.       Юнги медленно улыбнулся уголком губ, но эта улыбка была холодной, как клинок.       — Да. Ты танцуешь, будто тебе нечего терять. Но я знаю: страх живёт в каждом. Даже во мне, - он сделал шаг ближе. Его тень закрыла свечи, и лицо Чимина оказалось наполовину в темноте, — так чего боишься ты?       В груди мальчишки всё сжалось. Он понимал: ответ — это не просто слова. Это испытание. Любое слово станет оружием, которым Император либо ударит, либо сохранит.       Он поднял взгляд и, несмотря на дрожь внутри, произнёс ровно:       — Не того, что вы сделаете со мной, — Юнги чуть приподнял бровь. Его глаза сверкнули, словно блеск стали. Чимин вдохнул глубже, и голос его стал тише, но твёрже, — я боюсь того, что изменится во мне.       Эти слова зависли в воздухе. Огонь свечей дрогнул, словно услышал их.       Император молчал дольше, чем обычно. Он смотрел на Чимина так, будто хотел прочесть его изнутри, строчка за строчкой. И наконец сказал:       — Ты смелее, чем я думал, — он отстранился на шаг, но его глаза всё ещё держали юношу в ловушке, — бояться перемен, значит бояться самого себя, — тихо добавил он, и в голосе на миг прорезалось что-то личное, почти больное, — это страх, который я знаю слишком хорошо.       После этих слов Юнги снова приблизился. Его шаги были беззвучны, словно он скользил, а не шёл. Чимин почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, горячее, будто сам мир сжался в эту комнату.       Император протянул руку и коснулся края рукава. Шёлк зашуршал, тонко, почти болезненно. Его пальцы скользнули выше к запястью. Кожа Чимина дрогнула от этого касания. Оно не было резким, не было грубым, но в нём чувствовалась сила, как в человеке, который привык держать меч и судьбы людей в одной руке.       Юнги наклонился ближе. Его дыхание скользнуло по щеке Чимина.       — Страх делает людей холодными, — сказал он тихо. — Но ты… горячий.       Пальцы Императора поднялись выше к предплечью, к плечу. Он будто изучал его тело, шаг за шагом, словно читал книгу, страницы которой открывались только ему.       Чимин замер, сердце билось слишком быстро. И всё же, вместо того чтобы отстраниться, он поднял руку и осторожно коснулся Императора. Сначала края его рукава, потом ладони, которая держала его за плечо.       Юнги задержал дыхание. Его взгляд вспыхнул, и на миг он перестал быть Императором, в нём остался только человек, которого потрясло это взаимное прикосновение.       Юноша провёл пальцами по его руке, ощущая твёрдую кожу, силу, холод, который казался врождённым.       — Я тоже хочу понять, — произнёс он почти шёпотом, — что скрывается за вашей бронёй.       Император чуть отстранился, но лишь затем, чтобы снова приблизиться ещё ближе. Его пальцы скользнули к шее Чимина, ощупали линию кожи, пульс под тонкой жилкой.       — Осторожно, — сказал он глухо, — если ты будешь изучать меня, ты можешь найти то, что лучше было бы не знать.       Чимин, напротив, провёл ладонью по груди Юнги сначала едва касаясь, потом смелее, чувствуя твёрдость тела под одеждой. Его движения были осторожными, но в них уже не было страха.       Они смотрели друг на друга, их дыхание смешивалось, а руки, двигаясь всё выше и ближе, словно искали ответы на вопросы, которые ни один из них не решался задать вслух.       Мир вокруг исчез. Были только свечи, что дрожали, будто от волнения, густой аромат воска и двое, стоящие слишком близко.       Рука Императора скользнула по шее Чимина выше, коснулась линии подбородка. Он приподнял его лицо, заставляя встретить взгляд.       — Ты смотришь на меня… — Юнги говорил низко, хрипло, — как будто я не Император.       Юноша не отвёл глаз. Его голос тоже дрожал, но в нём слышалось вызов и мягкость одновременно:       — Потому что я вижу в вас не только Императора.       Эти слова будто сорвали последнюю завесу. Юнги наклонился ближе, их лица почти соприкоснулись. Его дыхание касалось губ Чимина, и на миг казалось, что ещё одно движение и всё изменится навсегда.       Чимин поднял руку и коснулся его щеки. Тепло кожи поразило его: он ожидал льда, но под кожей Императора билось живое пламя. Юнги замер, словно поражённый.       И тогда Юноша решился. Его пальцы скользнули ниже, по линии шеи, по ключице, по груди, задерживаясь там, где ткань туго натягивалась на тело.       Мужчина прикрыл глаза и выдохнул, в его дыхании проскользнуло что-то новое, не приказ, не угроза, а жажда.       В ответ его руки пошли дальше. Одна скользнула к талии Чимина, почувствовала мягкий изгиб под поясом. Другая легла на его спину, осторожно, но уверенно.       — Ты тоньше, чем я думал, — произнёс он шёпотом, — но крепче, чем кажешься.       Пак не отстранился. Он обнял Императора обеими руками, прижимаясь ближе. Его сердце билось так громко, что он был уверен, что Юнги слышит его.       — Я хочу знать вас… — тихо выдохнул он, — не только как Императора.       И в этот миг их тела прижались плотнее. Одежда шуршала между ними, но под тканью чувствовались линии мышц, тепло кожи, дрожь. Их прикосновения уже не были осторожными, они стали поиском чего-то. Они изучали друг друга, будто впервые касались живого человека.       Юнги провёл рукой по спине Чимина, от плеч до талии, и прижал сильнее. Его лицо склонилось ближе, губы почти коснулись кожи у виска.       — Ты опасен, Чимин, — прошептал он, — потому что я забываю, кем должен быть рядом с тобой.       Чимин прижался ближе и ответил:       — Тогда позвольте хотя бы здесь… быть тем, кто вы есть.       И в этот миг их дыхание смешалось, руки уже не знали границ, тела искали друг друга с жадностью, которую невозможно было спрятать.       Их дыхание становилось всё горячее, руки находили новые линии тела, словно искали ответы, спрятанные под кожей. Тишина вокруг уже не принадлежала дворцу, она принадлежала только им.       Но дверь вдруг распахнулась. Резко, громко, так что даже свечи дрогнули, и пламя бросило на стены рваные тени.       На пороге стоял молодой евнух, бледный, почти трясущийся. Он упал на колени, не смея поднять головы.       — Ваше Величество! — голос его сорвался, — срочные вести из южных провинций!       Чимин отпрянул, как будто его оттолкнула невидимая сила. Юнги резко разжал руки, и тишина, наполненная теплом, разлетелась в прах. Император выпрямился, холод снова лёг на его лицо, как маска, которой он владел в совершенстве.       — Говори, — его голос был сталью, и ни тени недавней близости в нём не осталось.       Евнух, дрожа, протянул свиток.       — На юге… появились новые надписи, Ваше Величество. О клане Мун. Люди собираются, есть слухи о тайных сходках.       Юнги взял свиток. Его пальцы сжали свиток так, что бумага хрустнула. В глазах мелькнула искра не страсти, а ярости.       — Кто позволил им говорить об этом имени? — тихо, но смертельно произнёс он.       Евнух упал лицом к полу, бормоча оправдания.       Император развернул свиток, прочёл строки и его лицо потемнело. На бумаге, размашисто и дерзко, было выведено: «Кровь вернётся домой».       В комнате снова наступила тишина, но уже иная холодная, как перед бурей.       Юнги отложил свиток и сказал медленно, будто каждое слово было приговором:       — Всех, кто произносит это имя, ждёт смерть.       Затем он повернулся к Чимину. И в его взгляде было что-то иное, смесь раздражения и скрытой жажды. Словно весть о клане Мун отняла у него их мгновение, и это злило его сильнее, чем сам мятеж.       — Сегодняшняя ночь кончена, — сказал он холодно, — иди.       Чимин склонил голову, но, уходя, ещё раз взглянул на него коротко, упрямо, будто хотел оставить в нём след.       Двери закрылись за ним. И только тогда Юнги позволил себе выдохнуть тяжёло, рвано, словно он сдерживал крик.       Коридоры встретили Чимина прохладой и пустотой. Он шёл, и каждый шаг отдавался в шёлке, будто шёпот. В груди всё ещё билось эхо прикосновений тёплых, обжигающих, слишком близких. Но вместе с этим эхо шагов позади гремел голос Императора: «Сегодняшняя ночь кончена».       Внутри его сжимало, как от удара. Он понимал: мир их двоих может рухнуть в любой миг под тяжестью чужих слов, чужой крови, чужой политики. Но он также понимал, связь уже есть. Она живёт в его теле, в его коже, в каждом взгляде.       Он остановился у окна и посмотрел в сад. Вишни стояли в ночи, их лепестки сыпались на землю, как белый снег. Чимин коснулся стекла кончиками пальцев и тихо сказал самому себе:       — Если я способен пробить сердце Императора… значит, я не бессилен.       Он развернулся и пошёл дальше, вглубь коридора, теперь с другим выражением лица не только тревожным, но и решительным.       А в это время Юнги остался один. Он сидел за низким столом, сжимая в руках свиток с дерзкой надписью. Бумага трещала, словно готова была рассыпаться от ярости, которой он её держал.       Он чувствовал в груди два огня. Первый — привычный, чёрный, яростный: ненависть к клану Мун, к их призракам, к угрозам, что тянутся из прошлого. Второй — новый, опасный, невыносимо живой. Второй огонь носил имя Чимина.       Юнги закрыл глаза и увидел его лицо, его руки, то, как он смел прикоснуться к нему. И внутри него разорвалась мысль: «Он должен был стать слабостью. Но стал силой, которую я боюсь больше всего».       Он резко оттолкнул свиток, так что тот упал на пол.       — Проклятая ночь, — прошептал он, но в его голосе была не только злость, но и тоска.       Свечи догорали, и их огонь дрожал, будто вместе с его сердцем.