В мире греха встречаются лишь грешники

      — … На вас вообще положиться нельзя! Даже с элементарной задачей не можете справиться! — плюясь слюной и краснея с каждым словом, отчитывал ребят проповедник Дмитрий.       — Я… Я всё уберу… — нервно пытаясь собрать муку с пола обратно в лопнувший мешок, мямлил Юра. Руки его тряслись, а лицо – то ли от муки, то ли от страха – было белым словно у покойника.       — Так это ты опять всё устроил? Почему я не удивлён!?       — Это всё я, — смотря прямо в глаза Дмитрия, твердо произнес Антон, желая защитить парня, но сжатая в кулак рука предательски тряслась.       Снова наказания. Снова избиение. Но, может… Арсений…?       — Это всё я, — повторил Антон, не отводя глаз. Он твердо решил для себя защитить юношу. — Я готов понести наказание.       — Что здесь происходит?       Все оборачиваются на голос. В дверном проеме кухни стоял Брат Арсений. Он смотрел на присутствующих своим холодным, непроницаемым взглядом, но за несколько дней обучения у него Антон разглядел в мужчине удивление и… беспокойство. Монах начинал нервничать, осознавая, что произошло.       — Добрый день, Брат Арсений, — здоровается с подошедшим проповедник Дмитрий. — Вот, поглядите на вашего подопечного. Поглядите, что он тут натворил! — разводит руками, показывая на заснеженный мукой пейзаж, а затем добавляет, тряся перед лицом Антона указательным пальцем, грозя, — И наказания он у меня не избежит!       — Он мой ученик, и я сам решаю, как и за что его наказывать, — холодно, с лёгким высокомерием произносит Арсений, смотря прямо в глаза Брату Дмитрию.              Разница их возрастов была заметна. Дмитрий во много раз старше Арсения, но наставника Антона это не смущало, чтобы осмелиться перечить тому.       — Мне знакомы ваши виды наказаний…       — И всё же… — начинает было Арсений.       — А ты говорил, что у тебя всё под контролем, — прерывает их грубый хриплый голос.       Главный Настоятель. Он стоял прямо за спиной Брата Арсения. Высокий, тучный темный силуэт. Услышав его раскатистый голос, внутри Антона всё сжалось, на лице выступил холодный пот. Храбрость свернулась в клубок и спряталась в самую темную нору его души. Что сделано, то сделано. От своих слов он отрекаться не собирался.       — Доброе утро, Ваше Святейшество, – со всем почтением и поклоном произнес Преподобный Дмитрий.       — Доброе утро, — безэмоционально выдавил из себя Настоятель. Глаза его медленно осматривали кухню, задержались на Юре, который до сих пор сидел на полу, но муку уже не собирал, и остановились на Антоне. — За такое не менее пятнадцати плетей.       Антона подкосило. Пятнадцать… Ещё бы чуть-чуть, и он бы упал.       — Не могу с вами согласиться, Отец, — с ноткой раздражения процедил Брат Арсений, смотревший прямо в глаза Святого Отца, загораживая путь к его жертве. — Цыц! — Настоятель ударяет своим посохом о каменный пол кухни и стук эхом разносится по помещению. От неожиданности Юра вздрагивает, на глаза навернулись слезы. — Он рассыпал пуд муки! Эта мука прошла через тысячи рук! Люди работали, отдавали всю свою душу и силы на нее, чтобы мы, послушники Бога, могли дальше существовать на этой грешной земле, — с каждым словом голос его повышался, разносясь по кухне раскатом праведного гнева. — А этот бездарь позволяет так обращаться с человеческим трудом! И после этого ты просто прочитаешь ему нотацию?! Он должен понести настоящее наказание, он должен искупить этот грех своим потом и кровью! Только так мы можем искупить свои грехи – потом и кровью! Я лично им займусь!       — Ты не имеешь права! — никто не ожидал такого. — Он мой! — все смотрели только на Арсения. — Мой ученик! — От страха у Антона не осталось и следа, лишь удивление, растерянность. — Ты сам доверил мне его!       "Что он творит?" - проносилось в голове у парня.       — Ты вершишь над людьми самосуд, это право имеет только Господь! — продолжал повышать голос мужчина на главного Настоятеля. Он был тверд и решителен, за себя он явно не боялся. — Ты не вправе этого делать!       Весь пафос, сдержанность, смирение, вся эта наигранность рухнула. Арсений стал простым человеком, с эмоциями, переживаниями и своим мнением.       — Кто, как не я, имеет полное право это делать!       — Ты!..       — Молчать! — вновь ударяет посохом об пол. — Это мой храм! Мои правила! Сам Бог назначил меня своей первой рукой! Ты не можешь мне перечить! Брат Дмитрий, отведите провинившегося в зал наказаний.       На белом “заснеженном” полу появились две красные точки. Еще одна. И еще. Обсидиановые четки обвивали ладонь, а крест, что был крепко сжат в кулаке, врезался своими острыми углами в кожу наставника. По гладко отполированным бусинам стекала тонкая струйка крови. Тонкий поток заворожил Антона.       — Да, Настоятель, — кивает Проповедник Дмитрий и подпихивает виновника в спину.       Парень приходит в себя. Не проронив ни слова, он смиренно идёт туда, куда надеялся больше не попадать. Проповедник проводит его меж минуту назад скандалящих. Ненароком бросает взгляд на наставника и ловит на себе обеспокоенные, виноватые голубые глаза.       Арсений был в ступоре, не мог пошевелиться, проводил своего ученика взглядом и ещё долго смотрел ему в след. Чувствовал свое бессилие. Не мог поверить, что вновь позволил настоятелю поднять руку на Антона. Кровь из кулака продолжала капать.       — Мне жаль… — замямлил Юра, слезы градом капали на его колени. — Мне очень жаль… Это я… я рассыпал… Антон не должен был брать на себя наказание…       Монах не слышал причитаний мальчишки, он находился глубоко в себе. Как ведомый, он направился следом, потерянно смотря прямо перед собой.       Ноги довели его до входа в “пыточную”, но идти дальше… Было невыносимо заставить себя смотреть на то, как его подопечного избивают, но быть рядом с ним в эти тяжелые минуты было необходимо. Так близко, настолько, насколько он мог. Но ради Антона он это делал? Или самого себя? Вина лежала на его плечах тяжким грузом. Что он сделал не так? Где оступился? Почему дорогой ему человек страдает? Дорогой?       Раздавался свист розг. Удар. Антон молчал. На лбу монаха выступил пот. Он смотрел на темный проем помещения, боясь подойти ближе. Удар. Ноги подкашивались. Ещё один. Рукой, не глядя, нащупал стенку, чтобы не упасть. Удар. Раздался приглушенный стон. Удар. Он садится на колени и начинает молиться. За Антона. За себя. Удары стали жёстче. Начали раздаваться крики. Удар.       ”Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…” Удар.       “Да приидет Царствие Твое; Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…”       Парень начал истошно орать. Удар.       Арсений читает громче, дабы не слышать эти душераздирающие крики.       Удар. Удар. Ещё одни. Непрерывные. Крик прекратился. Ничего не слышно, кроме свиста плётки и разрывания плоти.       — Настоятель! Остановитесь! Вы же убьете его! — доносится нервный возглас проповедника Дмитрия. Тишина.       Послышалась приближающаяся тяжёлая поступь. Мимо, быстрым шагом, проходит Настоятель, не замечая молящегося. Даже не увидев лица уходящего, Арсений прекрасно его представлял: потное, возбужденное. От такого монаха передернуло.       Еле-еле, на трясущихся ногах, он поднялся с колен. Вновь найдя опору у стены, подходит к приоткрытым дверям. Сердцебиение учащается, дыхание сбивается, выступает холодный пот. Рука нервно сжимает крест. Свежая рана снова начала кровоточить, но боли... не было…? Была. Просто не чувствовал.       Заходит в комнату.       Кандалы, прибитые к каменной стене железной хваткой, держали Антона. От запястий по рукам стекали тонкие струйки крови, создавая ажурную сетку перчаток. Его обмякшее тело свисало вниз, давя на холодные металлические браслеты, заставляя алый поток продолжать свой путь к телу парня. Преподобный Дмитрий суетился около него, не зная, как подступится. Кое-как, но он разомкнул оковы, и Антон упал на холодный мраморный пол, не издавая ни звука. Казалось, он даже не дышал, но это было не так: с каждым вздохом из ран, так усердно созданными Настоятелем, вытекала кровь. Каждая алая линия была аккуратно поставлена, была на своем месте. Это было не бездумное хаотичное битьё. Это было произведением искусства, посвященным Господу Богу. Брат Арсений это видел. Видел, что пятнадцати ударов было бы недостаточно для завершения столь отвратительного для него акта любви к богу.       Сердце бьется все сильнее и сильнее. В глазах темнеет. Воздуха становится мало.       — Мама...?       В темноте эмбрионом лежала женщина. Когда-то светло-голубое платье на ее спине стало багрово-красным, обнажая разодранную в мясо белоснежную кожу. Винными лепестками была разбрызгана кровь. Над вздрагивающим от плача телом стояла туша, облаченная в рясу монаха.       Не смея отвести взор, маленький мальчик испуганно, жадно разглядывает картину, созданную его отцом. Его большие голубые глаза застилаются пеленой слез. Он не смеет их смахнуть, в страхе упустить что-нибудь. Не шевелится, чтобы быть как можно незаметным, не дышать... Или на ее месте можешь оказаться ты... Невольно взгляд скользнул на темный, не имеющий лица, силуэт. Там, где должны были быть глаза, дребезжали огнем свечи две желтые точки. Они смотрели прямо на него. Слезы пересохли. В испуге мальчик начал пятиться назад. Шаг. Аккуратно. Еще один. Глаза пересохли. Он больше не мог держать их открытыми. Быстро. Окунись в темноту. Секунда – и ты снова здесь. Решайся…       Миг тьмы. Монстр стоит перед ним, закрывая всю ту картину, которую так бережно создавал для него отец. Вновь слезы. Резко чудище хватает его за плечи и...       — Арсений! Помоги дотащить его до кельи! — тряся его как тряпичную куклу, приводя в чувства, орал Преподобный Дмитрий.

***

      Тишина маленькой белокаменной кельи была нарушена. В нее ворвались двое монахов, неся на руках измученного. Кладут аккуратно животом на кровать, к спине стараются не прикасаться. Все руки в крови.       — Зря ты его рассердил! — не отрывая взгляда от безжизненного тела Антона, произносит преподобный Дмитрий. — Я за врачом.       Тишина. Лишь одинокая птица поёт за окном.       Мужчина смотрит на парня. Взгляд его пустой, потерянный. Долго находиться здесь он не может. Один на один с тем, кого поклялся защитить.       Поклялся?       Богу?       Убегает, оставляя на месте капли крови, продолжающие капать из сжатого кулака.

***

      — Проклятье!..       Весь оставшийся день Арсений старался отвлечь себя: проводил время в колокольне, молился на общей молитве, помогал другим с их обязанностями. Делал все, лишь бы не думать о произошедшем. Но, как по замкнутой петле, возвращался к тому же, из-за чего все проходило из рук вон плохо. Слова молитв путались, обеденный перезвон получился фальшивый, и вот сейчас слишком сильно перетянул канат, и он лопнул.       В монастыре же в это время ничего не поменялось. Никому не было дела до раздирающих душу криков этим утром. Все шло своим чередом.       Опускается ночь, но сон отказывался идти к монаху. Даже прилечь оказалось невозможным для него. Ноги сами заставляли вскакивать и ходить по комнате. Обсидиановые бусы непрестанно катались меж его пальцев, помогая хоть сколько-то прочесть молитву. Не помогло. Что-то бормочет. На сей раз диалог с самим собой. Нервный, обрывистый. Старается понять, чего на самом деле хочет, что ему не даёт уснуть.       Он этого хочет? Это не даёт ему уснуть? Почему тогда он не идёт? Что его останавливает? Страх? Остался таким же заплаканным мальчиком, который даже к маме подойти побоялся? Из-за него она и умерла. Он виноват в её смерти. Все повторяется. Ещё одна душа умрет. И вновь по твоей вине. Ты убил их.       — Хватит… Остановится? Так и будешь стоять и смотреть? Ты такой же, как и он!       — Перестань!       На улице темно, лишь несколько одиноких керосиновых фонарей освещают тропинку, да черная тень, бегущая куда-то украдкой. Достигая своей цели, замирает, увидев лёгкий дрожащий огонек в окне, а после слышит слабое бормотание и всхлипы, доносящиеся из-за двери.       В келье Антона, перед его кроватью, сидит на коленях Юра.       — …нет мне прощения… остановить надо было тебя, самому всю правду сказать… что ж ты на себя-то все взял… я… я должен был понести это наказание… не ты… я… я во всем виноват… - прижимая руки к груди и покачиваясь, хныкал мальчишка.       — Брат Юрий, попрошу вас покинуть келью, вы лишь тревожите его.       Парнишка аж подскочил от неожиданного появления монаха.       — Брат Арсений! Я… просто…       — Выйдите, пожалуйста.       Юра поклонился, что-то промямлил и убежал. Брат проводил его взглядом, аккуратно закрыл дверь. Несколько секунд стоял к комнате спиной, не решаясь обернуться. Наконец, отпуская дверную ручку, подошёл к кровати и с болью в душе бросил взгляд на измученное тело своего ученика. Он не шевелился. Чуть-чуть вдохнув спертого воздуха, Арсений почувствовал облегчение, услышав, как мирно посапывал Антон. Спал. Он был перебинтован. Помощь ему оказали, но скоро ли он пойдет на поправку? Придвинув стул к кровати, монах садится и устремляет свой взор в пол, в стену, в потолок, куда угодно, лишь бы не смотреть на своего мученика.       — Так ты был не виноват?.. Так ты заступился за того парня и взял вину на себя? Добрый ты человек, Антон… А я… а я не смог защитить невинного… Прости… я… пытался… пытался помочь… избежать наказания… в итоге сделал хуже… прости… — мямлил Арсений. Он был напряжен, его потряхивало, кулаки сжаты, на лбу выступал пот. — Мой отец меня тоже бил… воспитание у него было такое… хотел бы я сказать так… бил… всегда… поэтому я понимаю… понимаю, как эти плети тяжело выдержать… но ты стерпел… много ударов смог стерпеть… ты сильный… сильнее, чем я... Далеко пойдешь… Какой из меня наставник… Единственного ученика и то не смог спасти… Что я мог сделать… Я пытался… Я хотел… С ним невозможно совладать… Я… я... Прости… Прости...       Ладони закрыли глаза, пальцы вцепились в волосы, вызывая боль, тело, как маятник, начало раскачиваться взад и вперед, заставляя стул под ним немного поскрипывать. — Я не знаю, что делать… Просто… Постарайся больше не пересекаться с ним… Держись меня, и все будет хорошо… вот увидишь… вот увидишь… Обещаю, обещаю, обещаю…       Воцаряется тишина. Арсений смотрит пустым взглядом в никуда. Нервно перебирает четки. Мысли блуждают по разуму, натыкаясь и отскакивая, создавая какофонию, жадно ища, за что можно было зацепиться. Находит. Успокаивая бурю в голове. На лице появилась легкая улыбка.       — Вспомнилась мне матушка… часто чай пили с ней… с сушками… она клала мне три кусочка сахара… баловать любила… а когда было холодно… она окутывала меня в плед, садила на колени, обнимала, целовала, и сидели мы так у камина… Помню, сказки мне читала…       Антон слушал. Он был повернут лицом к стене, глаза чуть приоткрыты. Думал, должен ли он был вообще все это услышать. Зачем он ему все это рассказывает? Говорит, что раскаивается, просит довериться, но стоит ли? Стоит ли доверять этому набожному человеку? Он никогда таким не верил, а после таких мучений тем более не станет. Они лишь с виду хорошие люди…       "Приближенные к Богу… скрываетесь за этим статусом, а на самом деле…" - тянулось в мыслях Антона.       А он? Арсений… Такой же, как они? Или другой? Может, все же стоит открыться ему? Вроде, он пытался помочь… уже второй раз… А сейчас… изливает душу. Знает ли, что он не спит? Вряд ли… Боится сказать в лицо? Для чего тогда все это? Скажет ли он это, когда Антон будет смотреть ему в глаза? Нет. Трус. Лицемер.       Вновь послышалось бормотание. Арсений затянул молитву. Невольно покалеченный вслушивался в его голос: низкий, бархатный. Слов разобрать не мог, просто слушал приятный, убаюкивающий бас и вскоре уснул. Стоит попытаться…