Madness in its purest form

Кровь на запах отвратительная. На вкус — тоже. Илья сплевывает ее на асфальт, вытирает тыльной стороной ладони и смотрит. Смотрит, словно зверь: на губах все еще остались яркие, алые капли крови, бросающиеся в глаза, что делает его похожим на льва, недожевавшего кусок плоти. Он смотрит, словно набросится прямо сейчас, чтобы доесть мясо и оставить одни только кости от Юры. А Юра смотрит с презрением. Он смотрит с вызовом, некой готовностью и принятием того, что даже не произошло. Потому что готов к любому исходу, вообще неважно какому. Юра судьбу принимает такой какая есть, а живет по принципу, что если набьют лицо — бить нужно первым. На парковке громкое и глубокое дыхание Ильи кажется куда громче, чем есть на самом деле. Это делает его лишь еще больше похожим на разъяренное животное. Утробное рычание Юра не слышит, но видит, как вздымается чужая грудная клетка. Чудовище. Настоящее чудовище с ошейником, конец которого он сам отдал в руки Юре, а тот стал тем, кто додумался не только потянуть на него, но и душить им. Он видит его взгляд — чужовищный, свойственный ему, но преданный. В глубине его потемевших от злости глаз. И понимает, что Илья не тот, кто терпит. Он тот, кто поднимается с асфальта, а затем набрасывается так резко, что не успеваешь уловить момента, чтобы увернуться. Именно поэтому Юра получает кулаком в лицо и, впрочем, не так удивлен этой участи. Возможно, они с Ильей действительно кошмарно похожи. Потому что просто поглощать и не пытаться ответить Юра тоже почти никогда не старается. Он бьет в ответ, не остается проигнорированным и вновь получает по лицу. Насилие и драки — не выход. Но не тогда, когда Илья умеет давить туда, где Юра оголился ему вынужденной правдой. Не тогда, когда Исаковский рассказал о том, что не знал никто из всех его одноразовых знакомых, друзей, партнеров. А Илья знал. Ведь Илья будто имел потребность — знать все. Не прямо-таки все, что возможно. Все, что можно знать. Конкретно о Юре, потому что другое его не интересует, и он, к слову, даже не отрицает. Не отрицает и тогда, когда Юра в очередной раз бьет его, нанося удар в живот. Когда корчится и сгибается пополам. А потом валит Исаковского, прошибая его по ногам. Об асфальт биться больнее, чем лицом об кулак. Но еще хуже только тогда, когда сверху оседает Тихонов и Юра оказывается в том положении, когда ему могут спокойно перегрызть глотку. Однако за выживание все еще нужно бороться. Наверное, никто так за жизнью не дорожит, как Юра. А скинуть с себя Илью — дело сложное, но выполнимое. Выполнимое, потому что они в момент меняются положениями, а лицо Тихонова вновь встречается с кулаком Юры. У Ильи физиономия кукольная. Кошмарнг смазливая, такая приятная. Его лицо безупречно во всех самых изощренных смыслах этого слова, и, будь Юра художником, это лицо мелькало на всех его работах. Но Юра не художник. Юра скорее скульптор, вылепливающий из материалов то, чего не может представить никто. Выбивает из материи то, на что люди смотрят и ужасаются. Однако Юра считает себя тем, кто выколачивает из лица Ильи нечто прекрасное — для извращенцев. Таких, как они, — прямо сейчас, бездумно замахиваясь и нанося удар по этому смайливому, такому хорошему лицу. Лицу, которое все-таки не уродует даже эта отвратительная, до тошноты ужасная ухмылка. Которое делает совершенным эти глаза, наполненные яростью и гневом. Желанием крови, что растекается по фарворовой коже, покрытой веснушками. Лицо Ильи не уродует ни один удар Юры, но Юра все еще тот, кто относится к нему как к исскуству. С трепетной, самой осторожной и нежной ненавистью. Илья руки Юрины от себя отталкивает. Сжимает до синяков, но их на его теле и без того много, так что не так страшно. Из них художник как раз он — Тихонов. Для него исскуство — это Юра. Его тело, руки, лицо, ноги. Его повадки, его тембр голоса. Его манера неосознанно трогать свои отросшие волосы, его движения. Все, что может быть с ним связано. Юра для него буквально нечто. Что-то настолько потрясное, что кажется нереальным. Если бы он сейчас не отбивался от его рук, он бы действительно думал, что они — не настоящие. Но вся особенность Юры в том, что он реален. Что его руки настоящие, что он сам — олицетворяет слово «реальность». Он смотрит на него — озлобленного сейчас, настолько яростного, что в голове остается только восторог и гнев. Что на его теле он оставляет и дальше эти гематомы, красками растекающимися по его коже, словно по холсту. Илья художник. Он видит Юру совершенно обнаженным даже когда он одет в несколько слоев одежды, как любит. Он распарывает каждый шов, которым он зашил свои шрамы оставленные теми временами, когда он выживал, а не жил. А потом обматывает шею нитью этих швов и отдает конец в его такие красивые, такие разрушительные руки. И этим руки уничтожает самого себя до последнего. Илья действительно готов отдать себя этим рукам, готов к тому, что конец нити оборвется, поэтому надевает поверх нее поводок. А конец же все еще в руках Юры Исаковского. Илья художник. Юра — его холст. На Юре видны его росписи — у Ильи особый почерк, который узнать не так легко. Он хаотичный, резкий, такой, какой подходит Илье и телу Юры. Руки Исаковского настолько хороши, что Тихонов мысленно считает каждый его удар. И остается уверен, что удары его абсолютно отвратительны. Никуда не годятся. И он отбивается. Он все еще чудовище с поводком на шее, которым его душит Юра. Илья переворачивает Исаковского на спину, с усилием возвращая его в положение, которое они приняли сразу после того, как Илья согнулся пополам от удара в живот. Они дышат тяжело, с разбитыми лицами и по-зверски блестящими глазами. В другой жизни Илья был бы львом. Юра — снежным барсом. Глаза его хищные, но спокойные, такие холодные и ледяные, но на душе у Ильи всякий раз наоборот теплеет ярость, когда он глядит в них. Но в этой жизни они просто являются теми, кто есть. Это еще хуже. С этой же раскаленной внутри яростью он замахивается над его лицом, а потом видит, как Юра жмурит свои льдистые, такие острашневшие за все время глаза. Жмурит напрягает лицо, готовясь принять удар так же, как принимал Тихонов. Но Тихонов застывает с кулаком в воздухе, прямо над лицом Юры — таким отрешенным и готовым принять, что угодно сейчас, что от себя и него аж тошно становится. Настолько тошно, что он свободной рукой хватает его за ворот куртки и поднимает над асфальтом, а затем повторно заносит ладонь — уже не кулак, — и с громким шлепком прикладывает к его щеке. Юра уже не в силах поворачивать голову, поэтому оставляет ее держать в той же стороне, куда его направила чужая ладонь. А Илье лицо его видеть важно. Поэтому он подбородок в руку берет и на себя поворачивает. Смотрит с восторогом, самым настоящим, неподдельным. Смешанным с чем-то агрессивным, но таким явным. Юра убеждается, что он абсолютно конченый. Просто ебанутый на голову. А потом понимает, что сам точно такой же — ебанутый и конченый. Он верит в судьбу, а по другой причине она бы просто не свела их вместе. Именно поэтому они сейчас вместе. На этой парковке, в этом положении, с этими гематомами и кровоподтеками на лице. Со взглядами, поглощающими друг друга полностью, без возможности вылезти из клыкатых пастей. Этими взглядами они разрывают плоть друг друга, пережевывают и собирают остатки с зубов. Пробуют. Без конца пробуют, словно за все время никак не прочувствовали вкусов. Они делают это глазами потому что не могут иначе. Потому что Илья не в силах позволить больше. Только смотреть. Молча сходить с ума, по-блядски сводя взгляд ниже чужих — уже таких своих — глаз, к разбитым в кровь губам. Юра Исаковский — его запретный плод. Облизывайся сколько хочешь, все равно не достанется. Юра Исаковский личное сумасшествие Ильи Тихонова, а Илья — пожизненное Юрино наказание за все то, что он творил в своей жизни. Жизни, которая для Ильи будет значить все и даже больше. За которую Илья сам чужую отнимет, что бы Юрина продолжала свое существование. Тихонов поднимает взгляд и вновь оказывается заманен в гипноз голубых яростных глаз. Глаза эти хочется выколоть, чтобы никто другой под их магией не был больше воздействован, потому что мысль о том, что Илья — единственный, слишком тешит его эго. Юре же на кого-то смотреть так же, как на Илью не хочется. Это что-то особенное, что-то, что можно только с ним и только ему. Они оба понимают это. Понимают и грязнут с головой в своем иискуплении обо всем этом болоте. Илья видит всю его злость. А потом осознает, что оба они буквально сотканы из нее. Из злости и грязи, которую поделили на две части и одну смешали с песком, а другую с глиной. И вылепили их. Почти одинаковых, но абсолютно разных уродов, считающих друг друга исскуством. Он отшатывается от Юры, поднимает его за шкирку с асфальта, от чего уворачивается Исаковский и, отталкивая Илью, идет к машине самостоятельно. Сдался ему этот Тихонов. Уже дома Юра обработает каждую ссадину Ильи. Намажет заживляющей мазью и пройдется осторожными поглаживаниями по собственноручно нанесенным гематомам. Затем посмотрит в тошнотворно благодарные щенячьи глаза, при взгляде в которые не удержит себя от желания дать ему пощечину. Звонкую и хлесткую, звук которой будет эхом отдаваться в ушах Тихонова негромким эхом, пока он останется сидеть в пустой ванной. Но это будет потом. Сейчас Илья все еще тот, кто открывает Юре дверь в машину. Почти джентельмен.