Увещевание

«Благодарим Вас за Ваш отклик. К сожалению, на данный момент наша организация не испытывает нужды в…» Отказ. Опять. Сколько раз уже Эрнстманн читал эти типовые, различающиеся только парой-тройкой слов, отписки. Казалось, будто весь мир в одночасье сбросил со счетов его ум, труды и заслуги — те, которые были и те, которые могли бы появиться, если бы принимающие решения лица читали его предложения чуть дальше стандартных приветствий. Конечно, он мог бы, наверное, рассмотреть другие предложения о работе или о преподавании в университетах, которых, откровенно говоря, приходило достаточно много. Но все они казались чем-то недостаточным. Не дающим простора его гению. Недостойным.  Это странное состояние подвешенности — когда, вроде бы, двигаться было некуда, но очень хотелось, изматывало учёного. Иногда, в особо тяжёлые дни, хотелось просто забросить всю свою деятельность, продать права на имеющийся патент и на вырученные средства беспечно жить некоторое время. «Чтобы все, сделанное ранее, пошло прахом из-за мимолетного уныния?!» Каждый раз внутренний голос настойчиво обрывал подобный ход мыслей. «Всякий ищущий да обретёт желанное в конце.» — Только вот неопределенного конца ждать особо не хочется, — буркнул себе под нос Эрнстманн. Учёный полностью отдавал себе отчёт в том, что со стороны его разговоры с самим собой могли бы показаться странными. С другой стороны, это помогало ему разбираться в собственных мыслях и определённым образом успокаивало. И собственное состояние было, без сомнения, важнее чужих слухов. «Нет смысла распылять силы на тех, кто не может должно признать даруемое им», — нашептывал бестелесный голос, — «ибо знающие знают и без того. Но молчат, пока не увидят свет славы твоей.» — Какой ещё свет… — Эрнстманн машинально оглянулся на зеркало, висевшее на стене рядом. Вид у него был весьма потрепанным: взъерошенные волосы, красноватые белки глаз, тёмные круги под глазами. Ко всему прочему, из-за непрекращающейся с вечера головной боли лицо его выражало исключительно усталость от всего происходящего. «Обратят к тебе взор тогда, когда лишатся последней надежды; и когда спасение увидят в тебе.» Будто лёгкий ветер всколыхнул застывший воздух; дуновение его, скорее похожее на невесомые касания, ощущалось приятной прохладой на разгоряченной коже. Головная боль притупилась, и мужчина облегченно выдохнул, прикрывая глаза.  «До тех же пор не оставляй собственных поисков Знания; ибо с ними придут и те, кто вознесут тебя.» Он почувствовал холодную ладонь, накрывшую его лоб и глаза; дернулся от колюще-тянущей боли в шее, будто от слабого укуса. «Всякая слава имеет своего вестника; твоим вестником станет отчаяние. Лишившись всего, обретёт мир тебя. И поставит превыше света предначального.» Невидимые губы мимолетно коснулись его, и Эрнстманн непроизвольно потянулся навстречу, целуя неведомо кого в ответ. Оттого, открыв наконец глаза, он удивленно отпрянул от зеркала, перед которым сам не помнил, как оказался. На запотевшей поверхности которого ещё оставался его след. Звук входящего сообщения резко прервал тишину. Скорее машинально, нежели из искреннего любопытства, Эрнстманн открыл письмо. И задумчиво уставился на короткое, но при этом очевидное приглашение на временную проектную работу от некоего Л.М., представителя ЦЕРН.