моя первая любовь

— Черён, почему ты сидишь здесь одна? — мягко спросил Минхо, присаживаясь рядом на старую деревянную скамейку, что стояла под раскидистой липой у детской площадки. В его голосе звучала забота, а в руке он держал яркий леденец, который протянул дочери, стараясь вызвать у неё улыбку. Семилетняя девочка подняла на отца глаза — большие, с чуть затуманенным взглядом, в котором смешались обида и разочарование. Её щёки были надуты, а губы поджаты в той самой детской манере, которая говорила: «мне грустно, но я стараюсь не расплакаться». — Они не хотят со мной играть..говорят, что я ещё маленькая Минхо тяжело выдохнул, пряча раздражение. Он знал, как больно бывает слышать такие слова, особенно в её возрасте.  — Глупости, ты у меня совсем не маленькая. Просто они этого ещё не поняли, — с искренней уверенностью проговорил он, наблюдая, как Черён берёт леденец, срывает обёртку и, не раздумывая, засовывает конфету в рот целиком, — Аккуратно, подавишься же, — нахмурился он, слегка повысив голос, но не от злости, а от тревоги. Его брови сошлись на переносице, выражая одновременно строгость и волнение. Черён лишь виновато кивнула, покачивая ногами в воздухе, едва дотягиваясь до земли. Она слушала отцовские нотации, как детское радио — вполуха, но с пониманием, что это всё — от любви. Рядом с ним ей уже было не так обидно и одиноко. — Папа, а кто был твоей первой любовь? — вдруг спросила Черён, с любопытством рассматривая качели, на которых она сидела, и продолжая беззаботно болтать ногами. Её вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Минхо на миг потерял дар речи. Он взглянул на дочь, немного удивлённый, но не смог скрыть мягкой улыбки. Дети, несмотря на свою наивность, порой задают такие вопросы, от которых сердце замирает. Хо чуть прищурился, а затем, оторвав взгляд от горизонта, который он успел изучить за последние несколько минут, повернулся к дочери. — Моя первая любовь? — повторил он её вопрос, улыбнувшись, хотя в его голосе звучала лёгкая настороженность. — А с чего это ты вдруг решила интересоваться такими вещами? — Черён пожала плечами, не отрывая взгляд от своих ног, которые продолжали весело покачиваться. Она не прятала своего любопытства, и в этом было что-то детское и искреннее.  — Просто… ты никогда не говорил об этом, — тихо произнесла она, не слишком задумываясь над тем, как звучат её слова.  Он улыбнулся — мягко, с оттенком ностальгии. — Ну-у… — протянул он, опуская взгляд на землю, будто под ногами, в пыли, прятались обрывки воспоминаний. — Она была самой удивительной. Романтичной, светлой... даже немного сказочной. Как ни странно, мы были знакомы с пелёнок. Наши мамы дружили, и потому мы выросли почти как родные. Иногда мне казалось, что он был как брат. Мы всегда играли, делились тайнами и я не сразу понял, что это любовь. Только когда я стал постарше, осознал, что это что-то большее. Что его глаза — это всё, что мне нужно.  Девочка внимательно слушала его слова, не выпуская взгляда из-под ресниц. Её маленькие глазки сверкали тем огненным интересом, который присущ всем детям, когда они открывают для себя новый, неизведанный мир. — Правда? — восторженно ахнула Черён. — Я тоже хочу найти свою любовь! И быть с ним всю жизнь! - Она повернулась к отцу, загоревшись идеей, словно только что придумала, кем хочет стать, когда вырастет. Глаза горели — детской верой в сказки, в вечность и в добрых принцев. Минхо резко повернулся к ней и, нахмурившись, строго произнёс: — Нет. Тебе нельзя. Ты можешь любить только своего папу! — Да, па-а-ап, — протянула девочка, послушно кивая. Она всегда соглашалась с отцом, особенно когда он говорил с таким серьёзным лицом. Черён знала: папа не просто строгий — он защищает. Он всегда повторял: «Не доверяй каждому встречному», потому что боялся, что мир может причинить ей боль, а он не успеет её защитить.  Ей всего семь лет. Всего семь лет, а он уже не может избавиться от мыслей о том, как будет справляться, когда ей исполнится пятнадцать. Как он переживёт тот момент, когда она впервые влюбится — по-настоящему, без оглядки на возраст, с полной отдачей своему чувству, а потом, возможно, впервые расплачется из-за чьей-то жестокости или равнодушия. В глубине души он очень надеется, что этот день никогда не наступит, что она навсегда останется такой же маленькой, беззаботной и защищённой, его девочкой, как сейчас. Но в тоже время, внутри него росло осознание, что это лишь оттягивание неизбежного. И если этот день всё же придёт, если она, наконец, столкнётся с тем, что в жизни не всё всегда будет идеально, он подготовиться.  — Пап, — позвала она, вновь возвращаясь к главному, — А каким он был? Тот, твой... Минхо сделал паузу. Несколько секунд молчал, вспоминая. Взгляд его потемнел, стал глубже. — Он… был очень озорным, — наконец вымолвил он. — Постоянно лез в драки, особенно если кто-то говорил обо мне плохо. Иногда был жестким, порой даже слишком, но в моих глазах, он был самым преданным и заботливым . Он всегда замечал даже то, чего не замечал даже я сам. Именно это мне в нём и нравилось. — Ты действительно любил его? — в её голосе звучал не только восторг, но и явный интерес, желание узнать продолжение этой истории. Минхо посмотрел на свою дочь с нежностью, а затем погладил её по голове. — Да, очень любил, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала не только грусть, но и благодарность за те моменты, которые он пережил, несмотря ни на что. — Расскажи ещё что-нибудь… ну, как всё начиналось? — с прежним живым любопытством протянула Черён, чуть повернувшись к отцу, словно готовясь ловить каждое его слово. Минхо усмехнулся — немного растерянно, немного тепло, будто его собственные воспоминания вдруг стали оживать, возвращаясь из глубин времени. — Знаешь, я был старше его на два года. Но при этом — капризнее вдвое, — начал он, чуть прищурившись от солнца и устремляя взгляд куда-то вдаль — Папа, ты тоже плакал по пустякам, как я? — перебила его дочка, искренне удивлённая тем, что её всегда такой сдержанный и серьёзный папа мог быть таким… чувствительным. — Хуже, — вздохнул Хо с натянутой улыбкой. — Один раз меня из-за чего-то отчитали — не так уж и сильно, если подумать сейчас, но я воспринял это как конец света. Убежал из дома, громко хлопнув дверью, и поклялся, что больше туда никогда не вернусь. Представь, мне было всего лет семь, но драматизма было как у взрослого. Я пошёл на детскую площадку, сел один на качели — те, что были прямо напротив его дома. Окна выходили прямо туда, и он, конечно, меня заметил. — И что же было дальше? — Черён подалась вперёд, обвив руками коленки. Её глаза сияли интересом, а голос стал почти шепотом. — А дальше… я накричал на него, когда он подошёл. Расплакался. Сказал, что меня никто не любит. Что я хочу цветы, а мне их никто никогда не дарит, значит — и не любит. Я тогда был весь в слезах и обиде, — Минхо усмехнулся самому себе, как будто глядя на маленького, растрёпанного мальчишку, сидящего на качелях с разбитым сердцем. — И он… просто ушёл? — удивлённо округлила глаза девочка. — Вот так? Он ужасный! Как он вообще мог стать твоей первой любовью? — Всё не так просто, — мягко возразил отец, касаясь рукой плеча дочери. — Он сначала выслушал меня. Ни слова не сказал, только кивнул. А потом… ушёл. И я, конечно, решил, что он обиделся или вообще всё испортил. Но спустя какое-то время он вернулся. В руках у него было два цветка сирени — даже не букет, а просто веточки, сорванные прямо с бабушкиного куста. И да, он просто обломал ветки и вручил их мне в руки, сказав:       «Я тебя люблю. Не плачь больше». Минхо замолчал на секунду, вспоминая ту сцену. Он знал, что она выглядела глупо — два ребёнка, с обломанными ветками сирени, полные глаза слёз. Но в то же время в этом было что-то до невозможности искреннее. — Мы потом ещё прятались с ним в сарае, потому что его бабушка увидела, что он сорвал сирень с куста. Он получил тогда знатную взбучку. Но я до сих пор помню, как крепко он меня держал за руку, когда мы сидели в темноте и пытались не засмеяться, - Девочка смотрела на отца с широко раскрытыми глазами, словно всё, что он рассказывал, происходило не с ним, а с героями какого-то волшебного фильма. И, кажется, она уже начинала меняться в своём отношении к «тому мальчику». — Всё-таки он замечательный, — мечтательно выдохнула она, словно это уже была её собственная история любви. Минхо приподнял брови, удивлённый её резкой переменой настроения: — Так быстро изменила мнение о нём? — В ответ он услышал только довольное "угу", и, глядя на сияющее лицо дочери, понял — она уже придумала себе свой финал этой истории. Но всё было не так просто. — На самом деле, он часто дарил мне цветы… — начал Минхо, немного растерянно улыбаясь, — с поводом и без, просто так. И каждый раз это было по-особенному. Но, наверное, самые запоминающиеся моменты остались в моей памяти навсегда. — Он на секунду замолчал, погрузившись в воспоминания. Его голос стал чуть тише, теплее, как будто он уже не разговаривал с дочерью, а обращался к самому себе, заново переживая прошлое. — Один из таких случаев был, когда я заканчивал старшую школу. Он пришёл ко мне с огромным букетом… Я тогда был очень ошеломлён. Он словно собрал в том букете не только цветы, но и все чувства, что мы пытались скрывать друг от друга. Сирень была главной в этом букете, но там были и другие цветы. Только сирень я запомнил особенно — может, потому что именно с неё всё началось. Но тогда, в тот момент, мы оба поняли, что наши чувства переросли дружбу, что между нами нечто большее. Мы были молоды, безрассудны, и нам было плевать на мнение окружающих. Он засмеялся — мягко, с лёгкой самоиронией, покачав головой: — Думаешь, я тогда был просто помешан на нём? Девочка, улыбаясь, ответила с нежностью: — Нет, папочка. Ты был просто очень-очень влюблён. Отец улыбнулся в ответ, но на долю секунды его взгляд потемнел — будто в тень ушёл. Он не сказал дочери самого главного. О дне, который навсегда перевернул его мир. Он помнил его с пугающей чёткостью, будто это было вчера. Это был день выпуска его первой любви из университета. Хо тогда был полон волнения и решимости. Он впервые в жизни осознанно сделал шаг навстречу своему сердцу. На фоне сотен людей, под звуки торжественной музыки и аплодисменты, он появился с огромным букетом сирени — только сирени, без примесей, без других цветов. И, преодолев дрожь в коленях, встал перед ним на одно колено. И сделал предложение.  Им тогда было всего по двадцать. Кто-то, возможно, назвал бы это юношеской глупостью, порывом, за который потом можно было бы жалеть. Но Минхо ни о чём не жалел. Если бы у него была возможность пережить это снова — он сделал бы всё точно так же. Он прошёл бы этот путь вновь, не колеблясь. Потому что это было его счастье, его первый и единственный смысл жизни. В тот период он не мог представить свою жизнь без него. Без его взгляда, без его присутствия, без того внутреннего света, что тот приносил в каждый день. Именно поэтому он был готов на такой серьёзный шаг, несмотря на юность, несмотря на страх и общественные рамки. Ради того, чтобы не потерять его. — А что было потом? — спросила Черен, с интересом наблюдая за отцом. Минхо слегка улыбнулся и кивнул: — Я сделал ему предложение. И спустя некоторое время мы обручились. — Правда? А я думала, что он всегда был тем, кто делает первый шаг… — удивилась девочка. — Так и было, — мягко сказал Хо, его голос стал твёрже, но по-прежнему тёплым. — Все эти годы, с самого начала и до самого конца — он шёл ко мне. Он сделал ко мне девяносто девять шагов. А я… просто сделал один, навстречу. Один. Но такой важный. Чтобы он знал, как много значит для меня. Чтобы показать, что я тоже готов бороться, что я тоже способен быть смелым — ради него. Минхо замолчал, и в этой тишине будто осталась эхо их общей истории. — Папочка… — голос Черен дрогнул, и она повернулась к Хо, глядя на него с растущей тревогой. — А как же тогда наш папа? — её глаза начали стремительно наполняться слезами. — Ты больше не любишь его из-за своей первой любви? Отец растерялся на секунду, но быстро пришёл в себя. Он наклонился к дочери, пытаясь поймать её взгляд, и, заметив, как дрожат её губы, поспешил успокоить: — Глупенькая моя, конечно же люблю! Очень, очень сильно! — сказал он с мягкой, отцовской теплотой, прижимая ладонь к её щеке. — Как я могу не любить твоего папу?                                 Он - всё для меня.  Но девочка уже не могла сдержать слёз. Её маленькое сердце было переполнено эмоциями. — Но ты же сам сказал что всё ещё любишь свою первую любовь! — голос её надломился, и теперь она почти кричала сквозь рыдания. — А так не бывает! Нельзя любить двоих! Со стороны, глядя на них, они действительно выглядели как два маленьких обиженных ребёнка, которые не поделили между собой самую дорогую игрушку — любовь. В этот момент к ним подошёл высокий мужчина с тёплым, немного озорным взглядом. Он присел рядом на скамью, мягко вытер ладонью слёзы дочери, затем аккуратно подхватил её на руки, прижимая к себе. — Черен, милая, зачем ты так кричишь на своего папу? — ласково спросил он, целуя её в лоб. — Папа Минхо сказал что всё ещё любит свою первую любовь! — взволнованно жаловалась она, обвив руками его шею. Мужчина — Хан Джисон — с трудом сдержал улыбку, и, переводя взгляд на Минхо, прищурился: — Правда? Вот так прямо и сказал?  Хо, внезапно почувствовав себя виноватым, расправил плечи и твёрдо ответил: — Черен — он встал и подошёл ближе, став на колено перед ними. — Ты не поняла самого главного. Моя первая любовь — это и есть твой отец. Это Хан Джисон. Малышка замерла. Вся она будто на миг превратилась в статую — ни движения, ни звука. Только широко распахнутые глаза, полные удивления. А в следующий момент оба её родителя дружно рассмеялись, весело и искренне, как дети, которым удалось разыграть кого-то добрым шутливым обманом. — Ах, какая же ты у нас глупенькая, — с нежностью сказал Джисон, гладя дочку по голове. — Ты вся в меня, такая же чувствительная и ревнивая. Он вытянул из кармана крошечный цветочек сирени и осторожно вставил его в волосы своей дочери. — Папа Джисон… — с любопытством спросила Черен, уже немного успокоившись. — А почему ты всегда дарил папе сирень? На секунду Джисон задумчиво посмотрел на вверх — Когда я был маленьким, моя бабушка часто рассказывала мне, что сирень — это символ первой любви. Не просто мимолётной влюблённости, а той, настоящей, единственной. Той, что случается один раз в жизни и остаётся навсегда. — Он снова взглянул на Минхо, в глазах которого уже стояла тёплая влага. — Сирень дарят, когда впервые признаются в любви. Один раз. Но я дарил её каждый раз, когда смотрел на твоего отца и влюбился в него заново. Молчание. Только ветер шуршал листвой в ветвях, унося за собой отголоски их слов. А в волосах Черен нежно покачивалась сирень — цветок вечной любвил.