Русские горки

      

Еще разок, мертвая еще петелька

И еще шажок – и еще одна потеря

Потерпи, лучшее все впереди

Надейся и ничего не жди

             «Чани, ты такой хороший… Так вкусно пахнешь…» Чанбин ведёт носом по шее. Обнимает нежно. Чан плывет, плавится и от этого выделяет феромоны ещё сильнее. В штанах уже немного мокро, и Чан надеется, что не промочил диван. «Твой запах напоминает мне о бабушке, я как будто снова дома».              Если бы можно было умереть от одной фразы, Чан бы умер. Конечно, о чем еще может напоминать запах компота? О бабушке. Бабушки пекут пироги и гладят по голове. На бабушку, мать ее, не стоит член. И у Чанбина тоже не встанет.              «Я счастлив, что у меня есть такой замечательный друг». Чанбина снова бросили, и Чан подставляет плечо, чтобы в него поплакать. Как хороший друг, конечно. Он совсем не надеется, что Чанбин плюнет на все и решит выбрать его. Или что он так и не женится до тридцати, а потому выполнит данное друг другу еще в школе обещание. До тридцати осталось года три!              Когда Чанбин счастливо рассказывает, что познакомился с красивым художником с запахом тархуна, Чан надеется, что у него ничего не получится. И ненавидит себя за это с удвоенной силой.              Однако, с художником все получается. Чанбин знакомит Чана с этим Хенджином. Высокий, изящный, с длинными ногами и тонкими пальцами. Ёжик осветленных волос подчеркивает плавные черты лица. Джисон уважительно присвистывает – как с обложки журнала. Такой красоты в их забитой хрущевке ещё не бывало.              Хенджин остаётся на ночь, феромоны заполняют все вокруг. Чан открывает окно, пытается заглушить запах сигаретами. Он словно проникает под кожу. Слезы застилают глаза. Пачка заканчивается. Чанбин никогда на него не посмотрит, низкого, с кривыми ногами, узловатыми пальцами и носом картошкой. Чанбин, такой замечательный, сильный и добрый, достоин лучшего.              Жалкий. Чан такой жалкий. Плохой друг, плохая омега. Пахнет как бабушка. Если даже его замечательный друг не смотрит на него, то кто вообще посмотрит?              Хенджин ночует у них дома чаще, чем у себя. Терпеть это все сложнее и сложнее, и даже Джисон все чаще сбегает ночевать к друзьям. Откуда у него друзья кроме них с Чанбином, Чан не знает. Он отправляется в клуб, чтобы хотя бы один вечер не чувствовать, будто он подглядывает.              Даже сквозь громкую музыку Чан продолжает слышать стоны из соседней комнаты. За одним коктейлем летит другой, пока Чан пытается перебить вкус тархуна очередной Кровавой Мэри. Получается не очень.              Происходящее дальше смазывается. Чан чувствует всепоглощающий жар. Он улыбается какому-то парню, когда чувствует, что стул под ним намокает. Жажда. Туалет, раковина, вода. Чан пьет прямо из крана.              Парень оказывается за ним, прижимает к стене, трогает, проводит языком по шее. Так хорошо. Запах ржаного хлеба, слишком домашний для столь сильного желания внизу живота. Большая ладонь сжимает пах, проводит между ног, собирая влагу.              В кабинке слишком тесно. Чан скулит, подставляясь, разводит ноги шире, выгибается. От пустоты внутри почти больно, и Чан кричит, когда член наконец-то заполняет его. Запах хлеба душит его, смешиваясь с вареной курагой и изюмом. Ебаная столовая.              Не помня себя, Чан умоляет: «В меня, в меня». Узел разбухает внутри, пока он плачет, кончая в очередной раз. Жар поглощает его, по дрожащим ногам течет, и это самое приятное, что он испытывал когда-либо.              Удивительным образом Чан просыпается дома, хотя совершенно не помнит, как туда добрался. Голова болит, все тело ломит, а в задницу как будто сбросили ядерную бомбу. Вместе с ужасным похмельем наступила течка.              Чан не помнит, с кем вчера переспал, но запах хлеба не смывается в душе, образуя вместе с его собственным запахом что-то вроде тюри. Чану одинаково мерзко и от запаха, и от самого себя. Сочувственные взгляды Джисона и Чанбина совершенно не помогают. По крайней мере, они ничего не спрашивают.              Жизнь летит как скорый поезд, под который Чану хочется лечь. Джисон приносит домой запах бальзама Звёздочка, а через месяц – новость о своем переезде: его парень оказывается владельцем трёх котов и квартиры в центре города. Чан готовится терпеть запах тархуна в их квартире постоянно, раз уж образовалась свободная комната.              Чанбин решает иначе. Он находит любовное гнездышко для них с Хенджином, и Чану не остается ничего, кроме как снять комнату в коммуналке. Только перенеся свои вещи, Чан выходит на общую кухню и врезается в чью-то твердую грудь. Знакомый запах ржаного хлеба щекочет ноздри.              Владелец запаха окидывает Чана хитрым лисьим взглядом и щипает за задницу. Всего лишь часом позже хлебный альфа, он же Чонин, сжимает эту задницу в руках, пока дерет Чана на грязных простынях в своей комнате. Чан скулит и пачкает его простыни еще больше. Чонин, как оказалось, любит компот, особенно когда он стекает на его язык из чужой растянутой дырки.              Чонин ничего не обещает. Он не всегда ночует дома, возвращается в следах чужой смазки и с букетами разных запахов, словно консультант в Летуале. Но он возвращается. Он трогает, гладит и раскладывает на теперь уже выстиранном Чаном постельном белье. Чан растворяется в крупицах внимания и принимает то, что Чонин способен ему дать.              Чонин раскрашивает жизнь Чана засосами на бедрах. Их совместный запах, кисловатый и приторный, теперь кажется необходимым. Чан только начинает привыкать к своей новой реальности, к Чонину, к шумным соседям и очереди в туалет, когда понимает, что у него давно не было течки. Слишком давно.              Писать на тест даже более страшно, чем объяснять родителям, что он собирается жить вместе с двумя альфами (они просто друзья, мама!), и когда он показывает две полоски, Чана хватает только на истерический смех. Ему ведь уже двадцать семь, еще немного, и станет слишком поздно. Может, это шанс?              Чонин, однако, его энтузиазма не разделяет. «Мало ли перед кем ты в клубах расставляешь ноги, откуда ты знаешь, что это мой ребенок?» – говорит он и исчезает. Физически он все еще рядом, но, пересекаясь в коридоре или на кухне, он лишь брезгливо обводит растущий живот взглядом и отворачивается.              Чан переживает токсикоз, привыкает к отекам и уже любит этого ребенка. Чанбин и Джисон обещают стать хорошими дядями, дарят кроватку и распашонки, таскают домашнюю еду от своих омег. Видеть Чанбина все еще немного больно, но Чан давно привык к этому чувству. Видеть Чонина оказывается намного больнее.              Но однажды Чонин приходит сам. Он не извиняется, он вообще не говорит ничего кроме глупого: «Привет». Он целует, впиваясь пальцами в подбородок, и Чан позволяет ему. Он послушно стягивает одежду, послушно встает раком, и смазка бежит у него по бедрам, прямо как тогда в клубе.              Чан трясется, колени с трудом держат его на кровати, пока Чонин вбивается в него. Он даже не успевает понять, что хочет в туалет, когда от особенно резкого толчка мочится прямо на свою кровать. Это унизительно и даже больно, но Чана прошивает судорогой оргазма.              Чонин замедляется лишь на пару мгновений, замечая лужу под ними, и смеется. Слезы застилают глаза Чана. Чонин снова двигается, взбивая смазку внутри, словно какой-то миксер. Ощущений слишком много. Когда узел начинает набухать внутри, растягивая еще сильнее, Чан плачет в голос, но терпит, не пытается слезть. Чонин выходит, заполнив Чана спермой, слегка шлепает по заднице и просто уходит.              Они почти не разговаривают после этого, но Чонин приходит снова. И снова. И снова. Целует, ставит раком, долбит до слез и слюней и уходит. Он все-таки оставляет Чану ключ от своей комнаты. Чан, кряхтя и придерживая мешающий живот, прибирает скопившийся за время их расставания беспорядок. Чонин улыбается и треплет его по волосам.