The Devil you (don’t) know

      Сначала меня беспокоила тишина, давящая, действующая на нервы. Воздух в комнате для допросов был затхлым, гулким от флюоресцентных ламп и слишком холодного кондиционера, словно кто-то решил, что температура может хоть как-то очистить это место.       Я взглянула на двухстороннее зеркало. Очевидно, невозможно было увидеть хоть что-то сквозь него, но я знала, что кто-то был по ту сторону, наблюдал за нами, будто за зверьми в зоопарке. Может, делал ставки на то, как долго я продержусь в одной комнате с ним.       Он сидел на стуле, положив одну ногу на другую, запястье было приковано к столу. Не сутулился. Не ерзал. Просто сидел там, неподвижно, как будто он был именно там, где хотел быть.       Эрик Теодор Картман.       Я не видела его много лет и надеялась, что так и продолжится.　       В последний раз, когда мы были в одной комнате, он был тяжелее. Ухмыляющаяся черная дыра в школьном коридоре, делающая себя центром каждого разговора исключительно силой своей дерзости. Эта его версия была худее. Все еще широкоплечий, но черты лица стали более резче. Его волосы были коротко подстрижены, выбритые по бокам, а глаза были все такими же тусклыми и карими, холодными, как пруд в октябре.       — Привет, Кайли, — сказал он мягко и медленно, как будто у него есть сердце. Я проигнорировала мурашки, пробежавшие по моей коже, от его хрипловатого голоса.       — Картман.       — Ты хорошо выглядишь, — сказал он. — Для ручной собачки ФБР.       Он улыбнулся, как будто это была шутка. Я не ответила ему, и молча села напротив него, положила папку на металлический стол и медленно ее открыла. Не нужно торопиться.       — Давай проясним, — начала я спокойно. — Я не твой друг, не твой адвокат и не твой психотерапевт. Бюро послало меня выслушать твое предложение. Ничего больше.       Картман наклонил голову, как будто я только что сказала что-то очень интересное.       — Ты все еще говоришь так, будто люди заботятся о твоих границах.       Он сказал это без жара, просто с простым любопытством.       Я промолчала на его попытку начать дискуссию обо мне, и вместо этого пролистала файл. Папка его дел во взрослом возрасте была не такой толстой, что означало, он либо стал умнее, либо полезнее. Ничего конкретного, просто подозрения и замечания ФБР.       — Угрозы. Заговор. Мошенничество с использованием электронных средств. Незаконный оборот оружия. Тебя подозревают в десяти пунктах, — зачитала я бесстрастно. — И ты просто… вошел в федеральное здание и сдался. Ты ждешь медали?       — Нет, — сказал он просто. — Я ждал тебя.       Я подняла глаза. Его глаза встретились с моими, прямо и не моргая.       — Я попросил именно тебя, — сказал он. — И я знал, что ты не удержишься.       Вот он, первый поворот ножа. Небрежно. Знакомо. Достаточно, чтобы я почувствовала, что он уже на пять шагов впереди меня. Однако это не заставило меня вздрогнуть в тревоге или выражению удивления выскользнуть на моем лице. Я потратила всю свою карьеру на то, чтобы научиться не реагировать внешне.       — У тебя пятнадцать минут, — холодно бросила я. — Впечатли меня. Картман наклонился вперед, цепь его наручников тихонько звякнула о стол. Он не сразу заговорил, посвятив немного времени изучению моего лица, словно читал что-то под поверхностью. Затем он выдохнул, медленно и осторожно.       — В Неваде действует синдикат, — сказал он. — Большой. Чистый. Невидимый. Они не просто покупают судей и полицейских, они владеют ими. И я знаю, как отрубить голову. Я не двинулась с места. Он продолжил, приняв это как знак.       — Еще один в Чикаго. Старее и намного грязнее. Они зарабатывают деньги на телах. Можете догадаться, на чем именно.       Я закрыла папку с громким хлопком.       — И ты просто так делишься информацией? — спросила я, криво улыбнувшись. — По доброте душевной?       — Я хочу иммунитет. Защиту свидетелей. Чистый лист.       — За десять уголовных обвинений? — Я подняла бровь.       Картман улыбнулся:       — Очень большой чистый лист.       Я молча обдумывала его слова, внимательно наблюдая за ним. Он казался серьезным, но с Картманом никогда нельзя быть уверенным в чем-то наверняка. У него всегда имелись скрытые цели. То, что он пришел добровольно сдаваться ФБР было само по себе подозрительным. У ФБР особых доказательств против него не было, дойди дело до суда. Однако имя Картмана было достаточно громким в определенных кругах. Никто не хотел связываться с ним и переходить ему дорогу. О том, что Картман посвящает все свое сумасшествие в изощренный план мести, если кто-то не угодил ему, я знала еще с детства.       — И ты хочешь, чтобы твоим делом занялась я.       — Я доверяю тебе.       Он сказал это без иронии. И это было хуже, чем если бы он издевался надо мной.       Я долго смотрела на него, пытаясь прочесть то, что скрывается под мнимым спокойствием. Он не дернулся, и даже не моргнул. Но что-то было не так в его неподвижности: слишком отработанное, слишком тихое. Я видела это раньше у жертв и потерпевших. И у хищников.       — У меня есть идея получше, — сказала я. — Ты передашь нам всю информацию, что у тебя есть. Если ты не соврал, то мы заключаем контракт. Ну, а если это очередная твоя больная игра, ты труп.       Картман откинулся на спинку кресла, звеня цепью при движении. Он снова улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.       — Вот видишь, почему я попросил тебя, — сказал он. — Мне нравится, как ты думаешь, что все по-прежнему черно-белое.       Его голос понизился на октаву. Не соблазнительно, а странно интимно. Как будто он делился со мной секретом.       — Расскажи мне кое-что, — сказал он. — Когда ты в последний раз действительно кому-то доверяла?       Поняв, что я не собираюсь удовлетворять его ответом, он продолжил сам.       — Ты не доверяешь никому, да? — хмыкнул он. — Ты похожа на ту, кто спит с одним открытым глазом. Ходит, затаив дыхание. Притворяется, что не устала. Притворяется, что ей не одиноко.       Я резко встала, обрывая его анализ, когда поняла, что ничего по делу он больше не собирался говорить.       — Встреча окончена. Он не вздрогнул, просто наклонил голову, наблюдая за мной.       — Возвращайся завтра, — ухмыльнулся он. — Принеси ручку. Я начну с имени судьи, который убил кого-то.       Я остановилась у двери при его последних словах.       — И Кайли, — окликнул он. Я обернулась.       — Я скучал по тебе.       Я вышла и не позволила двери захлопнуться за мной, аккуратно закрыв ее за собой. Нельзя было выдать как этот короткий разговор вывел меня из себя.       В комнате с архивами на третьем этаже пахло старой пылью и сыростью. Тут стояла такая тишина, которая заставляла слышать собственный пульс. Я просунула свой бейдж через считыватель защищенного доступа и терпеливо подождала, пока дверь откроется. Тихое жужжание, затем громкий щелчок.       Внутри верхние светильники мерцали, нагреваясь, слабо гудя, как будто это место пыталось не спать. Комната была заставлена серыми металлическими полками, каждая из которых была забита коробками, сложенными по три в высоту, с надписями черными чернилами. Я нашла ту, которая была помечена как CTM-5108 — ЗАПЕЧАТАНО.       Досье несовершеннолетнего Картмана.       Офицер, ведущий дело, уже распечатал его для меня в соответствии с федеральным законодательством. Он категорически сказал: «Не советую читать все это за один присест». Как будто это была чертова книга ужасов. Я не спрашивала его, почему. Я предпочла увидеть всю гниль сама. К тому же, многое его дерьмо в подростковые годы мне будет не новостью. К сожалению, мне досталось одно из мест в первом ряду среди наблюдателей его перфомансов.       Я стащила коробку и бросила ее на смотровой стол. Папка внутри была толстой, слишком толстой для того, кому не исполнилось даже восемнадцати, когда она закончилась. Она была разделена цветными вкладками: синяя для школьных записей, красная для уголовных преступлений, желтая для психологических оценок и черная, как ни странно, для «разных инцидентов».       Я начала с синей вкладки.       Начальная школа: несколько отстранений. Повторное насилие. Угрозы учителям. Издевательства над учеником с неизлечимой болезнью, пока мальчика не пришлось вытащить из класса. Ему было восемь на момент записей.       Средняя школа: Конфискованные заметки, тщательные наброски оружия и одна тревожная карикатура на девушку, сожженную заживо. Никаких объяснений. Двенадцать лет.       Нападение с рогаткой: направлено на движущийся школьный автобус, разбило боковое окно. Никаких травм. Отстранение, а не исключение. Он сказал директору, что это был «научный эксперимент».       Я прекрасно помнила все эти вещи. Неважно, как сильно я хотела забыть, и оставить его навсегда в прошлом. Я открыла желтую вкладку и остановилась. Первая психологическая оценка была проведена после того, как учитель выразил обеспокоенность по поводу «отсутствия раскаяния». Записи были клиническими, холодными.       «Субъект демонстрирует развитое манипулятивное поведение для своего возраста. Высокие баллы по нарциссическому опроснику. Никакого проявления сочувствия во время приема. Когда ему показывали изображения людей в тяжелых состоянии и ситуациях, он описывал их как «скучные» или «смешные».»       Ему было десять, когда они это написали.       Следующая оценка была от психотерапевта, которого он недолго посещал в средней школе. На этот раз рукописные заметки. Запутаннее. Более… человечные.       «Эрик умен. Глубоко умен. Но не привязан ни к кому. Он говорит о своей матери одновременно собственнически и пренебрежительно. Когда его спросили об отце, он рассмеялся и спросил: «Который именно?»       Он часто упоминает секс, неуместно. Говорит что-то вроде: «Я знаю, что нравится женщинам» или «Моя мама научила меня этому». Возможно, подражая разговорам взрослых, подслушанным дома». «Когда его спросили, что он чувствует, когда люди плачут после его проделок, он ответил: «Значит я победил».»       Последнее предложение заставило меня внутренне съежиться.       Я сидела напротив него меньше суток назад. Позволила ему говорить со мной, как будто мы равны. Как будто у нас есть история, на которую стоит ссылаться.       Худшее было в черной вкладке. Засекреченные отчеты. Воспоминания учителей. Куски бумаги, которые не подходили ни под какие другие страницы. Один выделялся, напечатанное письмо школьного психолога, датированное выпускным классом.       «Между Эриком и другой ученицей, Кайлин Брофловски, формируется тревожная фиксация. Он часто поднимает ее во время сессий, без спроса. Описывает ее как «единственного человека, который не лжет». Говорит, что она заставляет его чувствовать себя «злым и чистым одновременно». Этот язык предполагает одержимость. Возможно, романтичную, но с оттенком агрессии и унижения».       «Когда его спросили, думал ли он когда-нибудь о том, чтобы причинить ей боль, Эрик ответил: «Только если ей это понравится».       Моя рука замерла на странице.       Обрывки воспоминаний из выпускного класса заполонили мой разум сразу же. Большую часть того года я пыталась игнорировать его. Наша компания медленно, но верно уже распалась к тому времени. Ни я, ни Стэн, ни даже Кенни, которого он когда-то называл своим лучшим другом, не общались с ним близко. Он все еще отпускал свои глупые шутки на уроках, все еще пытался втянуть меня в споры в коридоре. Но он начал больше смотреть. Тихо. Без ухмылки. Просто… наблюдал.       Я тогда говорила себе, что это ничего не значит. Просто Картман был Картманом. Он был идиотом, а не угрозой.       Теперь я не была так уверена. Там было еще больше страниц. Десятки. Но я не смогла найти в себе силы прочитать их все сейчас.       Я медленно закрыла файл, запечатывая его обратно в коробку. Мои пальцы были слишком холодными. В тишине я снова ощутила стук собственного сердца в груди. Не паника. Пока нет. Но что-то похожее.       После прочтения психологических оценок, вырисовалась карикатура. Что-то, что я всегда подозревала в нем и одновременно нечто более пугающее. Он был создан таким образом, будто не имел выбора в том, каким ему вырасти. Все его качества играли против него: ярость, пренебрежение, навязчивые шаблоны, сексуальная путаница, наследственная патология.       И теперь он был в моих руках.       Нет. Я была в его руках.       Есть особый вид головной боли, которую вызывает федеральный офис. Она начинается в челюсти, а не в висках, рождается из сжатых зубов и вынужденной вежливости. Ты улыбаешься, киваешь, слушаешь мужчин, которые пахнут вонючим одеколоном и называют тебя «деткой», даже когда твое резюме затмевает их резюме.       Я сидела напротив заместителя директора Холлмана, выпрямив спину, сложив руки, позволяя напряжению вежливо скручиваться у основания моего черепа.       Он откинулся на спинку стула, как будто мы говорили о погоде. Не о Картмане. Не о том, чего он хотел.       — Мы поручаем это дело тебе, — бросил он, и не стал дожидаться моего согласия.       Это было предсказуемо. Я просто не ожидала этого так быстро, не успела даже морально подготовиться.       — Вы же знаете, с кем именно собираетесь заключать сделку, — сказала я, стараясь не прозвучать, будто оспариваю его приказ. Просто настороженно.       — Я знаю, — махнул он рукой небрежно. Кайли подозревала, о чем он думает. О том, что он на своем веку встречал и заключал сделками с демонами намного хуже и опаснее Картмана.       — Вы читали его файл?       — Я ознакомился, да.       — И вы все еще считаете, что разумно поместить его под защиту, тем более с тем, на ком он… — Я остановился, прежде чем произнесла вслух слово «зациклен».       Холлман пожал плечами, выглядя почти скучающим.       — У него ключи от двух синдикатов. Имена, инфраструктура, финансы, вся эта ерунда. Он настаивает, что будет говорить только с тобой. Так что если у тебя нет моральных возражений…       — Мне не обязательно это должно нравится, чтобы выполнять свою работу.       Он улыбнулся, как будто я сдала какой-то тест.       — Вот и отлично. — Последовала пауза, затем. — Просто будь с ним осторожна, и не впутывайся ни во что.       В следующий раз, когда я увидела Картмана, его перевели из камеры в защищенное крыло, предназначенное для особо ценных свидетелей. Более чистые стены, менее тусклый свет, никаких решеток, только толстое пуленепробиваемое стекло и бесшумные замки. Тюрьма, замаскированная под компромисс.       Он выглядел лучше, чем в прошлый раз. Волосы вымыты. Свеже выбритый. Все еще в наручниках, но сидел с тем же странным спокойствием, как и раньше, словно он был хозяином этой чертовой комнаты.       Двое охранников стояли у двери, но я их едва заметила. Меня зацепил его взгляд.       — Следует поздравить тебя, — сказал он весело. — Тебе дали ключи от моей клетки.       Я не села, оставаясь стоять у дальней стороны стола с папкой в руке и ничего не говорила.       Картман слегка наклонился вперед, положив локти на стол.       — Ты уже носила это однажды, — сказал он неожиданно и задумчиво. Я моргнула.       Он кивнул на мою блузку.       — Темно-синяя. V-образный вырез. Чистый воротник. Ты носила это в четверг два месяца назад. Волосы завязаны сзади, маленькие серебряные серьги, никакого макияжа, кроме туши для ресниц. Ты выпила кофе в 6:45, прошла три квартала до своего офиса, потому что твоя машина была в сервисе. По дороге ты позвонила Айку. Отчитывала его, чтобы больше не одалживал деньги кузену.       У меня пересохло во рту. Я никому не рассказывала об этом разговоре. Ни о кофе, ни о машине, ни о звонке.       — Ты следил за мной?       Он не ответил. Просто наклонил голову, изучая мое лицо.       Я опустила папку на стол и медленно ее открыла.       — Это преследование, Картман.       — Это не противозаконно, если я не прикасаюсь к тебе. — Он улыбнулся, как будто я во что-то вляпалась. — Знаешь, в чем разница между наблюдением и заботой?       — Мне все равно.       — Пока нет.       Я ненавидела, как тихо было в комнате. Какой громкой может быть тишина, когда никто не двигается. Я медленно села и перевернула заметки, которые я сделала на полях его папок. Он следил за движением моих пальцев. Не за страницей. За мной.       — Я хочу еще раз кое-что прояснить, — сказала я. — Тебе здесь не победить. Я не твоя игрушка, не твой терапевт и не та фантазийная версия меня, которую твой извращенный мозг поместил в эту маленькую больную святыню, которую ты называешь памятью.       Картман и бровью не повел на мою тираду.       — Вот почему я выбрал тебя.       — Что?       Мне показалось, что он вовсе не говорил о деле. Он говорил о том, почему выбрал меня объектом своей нездоровой одержимости.       — Даже когда ты кого-то ненавидишь, ты хочешь его понять. Это твой недостаток, Кайли. Ты пытаешься исправить то, чего трогать нельзя. — Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была настоящей, не наигранной. Удовлетворенной.       — Ты не сломан, — холодно произнесла я. — Ты просто гнилой.       — Иногда это одно и то же.       Я откинулась назад. Что-то внутри меня дрогнуло. Я не была уверена, была ли это ярость или понимание.       Он тихо выдохнул и впервые посмотрел вниз, как будто устал.       — Я был в твоей жизни дольше, чем ты думаешь, — сказал он. — А теперь ты в моей. Мы многому научимся друг у друга, ты и я.       Я уставилась на него, и в комнате стало холоднее, чем пять минут назад. Он больше не поднимал глаз. Просто ждал, спокойный как труп, моего следующего шага.