عقرب شن‌های سرخ [Акраб-е шенха-е соркх]

Чиё попала. Почти попала. Расколола тубу с символом сердца. Потому что тот кусок плоти, что являлся Сасори, всё ещё пульсировал эхом сердцебиения. Медик ощущала это в слабом, почти исчезнувшем токе чакры. Именно поэтому, раненая, она целеустремлённо заковыляла к марионетке. Почти не прихрамывая. Со свистом выдыхая через зубы горьковатый от усталости воздух. Словно переломанная кукла, Акасуна-но застыл в неестественной позе. Харуно, встряхнув головой, возвращает ясность взгляду. Заносит руку. Но, перед тем, как нанести последний удар, Сакура сглатывает. Застывает. Смотрит. И не может нанести этот удар. Потому что в её глазах то, что она видит, выглядит как что-то безнадёжно уничтоженное. Давно не человек. Даже не идея человека. Так — ошмёток. Словно в желании пересилить замешательство, ладонь всё-таки дёргается, пытаясь сложиться в кулак. «Я должна ударить,» – растерянно размышляет Сакура, невольно подмечая, что её дыхание синхронизировалось с этим аритмичным подёргиваением. – «Но какой смысл?» Снова подрагивание пальцев. Медик повторно сглатывает, ощущая, как слезятся от паров яда глаза. Неприятная резь заставляет сморгнуть и на ещё мгновение отсрочить удар. – Сакура, – тихий старческий голос окликает её, избавляя от моральной муки, – нужна твоя помощь. Госпожа Чиё, израненная и уставшая, склонилась над телом Гаары. Пальцы её перебирают воздух, складывая полупрозрачные нити чакры в витиеватые фигуры. Будто абстрактные холмы и волны на гравюрах старинных художников. Выверенным движением раскрыв последний уцелевший свиток, Харуно запечатывает то, что осталось от культового марионеточника. Пухлое облачко дыма щекочет ноздри, итак раздражённые от едкого запаха порошков Акасуна-но. Лёгкий разворот… – Что от меня нужно? … и девушка скоро устремляется к старшей женщине. Вдалеке уже слышны приближающиеся шиноби Суны. Спешащие невероятно, они не скрывают своего присутствия, надвигаясь как неумолимая и пугающая песчаная буря. – Подержи его каналы… Абстрактные холмы и волны вьются и кружатся, вызывая рябь в глазах. Рядом с ней творится что-то дикое, запредельное и неестественное. Что-то, что она даже у Госпожи Цунаде не видела. Матриарх клана Акасуна-но выглядит непреклонно и монументально, как каменная древняя статуя. Пугающая рассчётливым ледяным взглядом и острыми отточенными движениями. Перед тем как совершить завершающий пасс руками, старшая женщина ловит зелёный взгляд Сакуры. Тонко-тонко улыбается и подмигивает, озадачивая только больше. А потом делает свой последний вздох. Когда Гаара делает первый.

* * *

Свиток высвобождает свою ношу с лёгким треском. Видимо дают знать о себе застывшие в подпространстве яд и клубы выброшенной во время того самого боя чакры. На лабораторный стол, с глухим деревянным перестуком, вываливается изломанная марионетка. Бордовые потёки складываются в абстрактные переливы на белоснежной лакированной коже. Канкуро слишком шумно выдыхает для того, кто хочет казаться спокойным. Окружающие суновцы не показывают и той выдержки. Кто-то прикрывает рот и морщится. Медсёстры шумно вздыхают. Пара голосов начинают читать что-то похожее на молитву. – Вот всё, – оглаживая мягко пальцами в перчатках, тут же обозначает Сакура, – что осталось от его тела. Трепещущий кусок плоти всё так же выглядывает из расколотого тубуса. Он продолжает аритмично дёргаться, словно мог бы чувствовать боль. Хотя Харуно, как медик, точно может сказать, что ткани этого типа не имеют болевых рецепторов. «Тут что-то другое,» – отвлечённо мелькает у неё в голове. Глупо скрывать, что ей хочется понять, как выжил Сасори. Что сейчас – Сасори? Единственное напоминание о том, что её павший соперник когда-то был человеком, разложено на лабораторном столе. Загадочное и по прежнему тёплое. Сакура собирает образцы. Готовит препараты. Выкладывает их на предметные стёкла и разглядывает под линзой микроскопа. Ассистируют ей местные. Поразительно, какими почтительными оказываются жители пустынного Селения тут, в стерильных кабинетах и на пропитанных хлоркой полах. На неё смотрят завороженно, говорят с трепетом, а просьбы выполняют с каким-то странным упоением. Однако в те моменты, когда девушка отщипывает очередной образец, горсточку клеток, их лица полнятся испугом. На третий день исследований, Харуно всё-таки сдаётся своему природному любопытству и спрашивает одного из тех, кто видит в ней равную для честного ответа. – Его и раньше не воспринимали как человека, – тянет Канкуро, что всё это время ковырялся в соседнем кабинете. – А сейчас и вовсе за дива считают. И, заметив недоумение на лице собеседницы, юноша сам себя поправил: – Демона, – чистое от привычных орнаментов лицо выглядело дружелюбно. Из-за лабораторных требований старший сын Сабаку-но был без привычного многослойного одеяния и традиционных пурпурных линий. На его плечах был накинут лабораторный халат, а рот и нос закрывала медицинская маска. Для Сакуры, что первый раз увидела его с чистым лицом в операционной, этот вид отдавал чем-то крайне личным. Словно её пускали очень-очень близко. Слишком близко для иностранки. – Думаю, – девушка прочистила горло, – с такой силой каждый сойдёт за демона для простого человека. Канкуро хмыкнул, отвлекаясь от работы. Если перед девушкой лежало исследуемое мясо, то перед парнем были разложены кусочки той самой треснувшей тубы. И, судя по исписанным перед ним бумагам, Сабаку-но переносил с этих осколков какую-то странную вязь. – Гаару, например, – его хрипловатый голос звучал одновременно шутливо и тоскливо, – считали за такого. Даже мы. На секунду девушке показалось, что её подпустили совсем близко. Потому что карие глаза смотрели слишком прямо для поверхностного разговора. Но стоило ей чуть нахмуриться и посмотреть также открыто и прямо в ответ, Канкуро вновь обратил своё внимание на стол. – Как и Наруто, – прошептала Сакура, отмечая, как в немом смешке чуть дёрнулись плечи собеседника. – Даже мы. Старший Сабаку-но вдруг закашлялся и зашуршал листами. – Так о чём я, – внезапно начал он, словно они и в самом деле только что вели беседы о научных исследованиях, – весь секрет спрятан не в том несчастном куске мяса. А здесь. Молодая медик не заметила, как алеют уши марионеточника, пока он старательно переводил её внимание не скреплённые стопки листов. Заполненные чакропроводящими чернилами, видимо, для сохранения целостности многослойного плетения, ей показывали… что-то. Безумные письмена. Что-то, что было ей неуловимо знакомо по краткому впечатлению, что удалось встретить только раз в жизни. Пронизывающий карий взгляд изучает её висок, подёрнутый розовым пушком выбившихся волос. – Это выглядит как холмы и волны, – внезапно выдаёт Харуно. Наследник Высокой Семьи Сабаку-но фыркает. – Может быть, – отвечает весело парень. – Но это просто старое наречие Ветра, что сплели с вязью печатей. Какая-то грязная сделка. Девушка передёргивает плечами. По спине пробегает липкий озноб, словно непрошенные ледяные пальцы. Будучи отличницей, она успела прочитать достаточно дополнительной литературы, чтобы догадываться, что эта формулировка может значить. Но любопытство берёт верх. Потому медик всматривается внимательно-внимательно. В руки ложится одна из нескольких копий этой пугающей печати. Наверняка Канкуро подготовил что-то и для архива, и для личной коллекции, и для каких-нибудь экспериментов… – Это особенно витиевато, – взгляд цепляется на сложную, словно абстрактную, очерёдность точек и завитушек, что повторяется на протяжении всего документа. – Это что-то важное? Сабаку-но смаргивает странную эмоцию и послушно смотрит туда, куда указывает девичий пальчик в защитной перчатке. – Акраб-е шенха-е соркх, – шепчет тихо-тихо в ответ, словно сам опасается говорить это вслух. – Его имя на старом наречии. Сакура сглатывает. – Настоящее? – так же тихо уточняет она. Юноша кивает. «Акраб-е шенха-е соркх,» – вертится в голове и на языке, пока Сакура прикусывает щёку. Словно это имя и в самом деле опасно.

* * *

Похороны Госпожи Чиё проходят молчаливо и торжественно. На них мало кого зовут, но Сакура оказывается в числе тех немногих, кого лично приглашает последний Акасуна-но. Тонкий иссушенный старик глядит из-под кустистых бровей золотыми глазами, вызывая тревожные ассоциации. Он молчит, не произнеся и слова во время церемонии сожжения. А Сакура старательно делает вид, что это не у неё за пазухой спряталась стопка листов с копией той самой печати. Природное любопытство победило. Настолько, что девушка даже порезала ладонь о меловую жесткую бумагу, пока спешно прятала одну из десятка копий. Повезло, что Сабаку-но по какой-то причине не пускал с ними в одно помещение местных АНБУ. Видимо, выказывал абсолютное доверие. Видимо, зря. Уже позже девушка будет мучаться от едкого чувства вины. Своей образцовой совести отличницы. Но сейчас она несёт в родное Селение что-то, чему ни разу в жизни не видела аналогов. Бумажка со странными завитушками кажется тёплой, иногда даже горячей. Но девушка списывает это на нервную дрожь и тепло собственного тела. А то, что её бросило в жар после прощания с Суной, на тёплые карие глаза Канкуро. «Госпожа Цунаде будет в восторге,» – убеждает она себя в то время, пока ноги бегут по раскалённому песку. Полупрозрачная россыпь песчинок, что провожает их до края пустыни, постепенно истлевает, вовсе заканчиваясь у степной кромки. Однако, Харуно всё ещё ощущает страшное волнение. Вдруг — следят? Потому не смеет даже намёком показать, что она сделала. Разве что Какаши-сенсей иногда подозрительно на неё косится. Но он привычно прячет все свои эмоции за шаблонным глуповатым прищуром, так что никаких допросов не ожидается. Пару раз она поймала сосредоточенный и абсолютно безэмоциональный взгляд Неджи. Но и тот, как вышколенный шиноби, никак не комментирует. Лишь иногда посматривает в то место, где за пазухой прячется злополучная стопка. А потом Сакура замечает, что дорога выходит… странной. Словно короче. Хотя девушка будто бы не отмечала некоторые ориентиры, примечательные деревья и камни, что всегда встречали на международном маршруте. После ночёвки, во время сборов, Наруто её спрашивает: – А зачем тебе вообще ночью свитки понадобились? – голос его сонный, говорит блондин скорее ради самого разговора, без особого смысла. – Я понимаю, что у тебя во время боя всё кончилось. Но пустые можно было и дома взять. Харуно недоумённо моргает. Она не помнит, чтобы просыпалась ночью и куда-то ходила. – Какие свитки? – растерянность в её голосе можно ощутить на физическом уровне. Узумаки широко зевает и не отслеживает, как напрягается его старая подруга. – Да обычные, для печатей, – накинув свою ветровку уточняет он, а потом хитро щурится. – Или ты с ними в туалет ходила? На её оскорблённые возгласы Наруто только хохочет. Потом их абсурдную беседу подхватывает Ли, потом Тен-Тен, потом Гай, а после включается даже Хатаке. Так что на какое-то время об этом девушка забывает. Ради интереса она обследует свои карманы, но никаких лишних свитков не находит, так что списывает этот бред на яркие сновидения Узумаки. Но уже после возвращения она постепенно замечает, что что-то и впрямь не так. Листы с печатью, как специально, то забываются дома, то вовсе теряются в бумагах рабочего стола. Уходят сновидения, сменяясь на неясные образы родного Селения. Приходят старые знакомые с непонятными вопросами. – А зачем тебе понадобились полынь и семена кипариса? – спрашиваету неё Ино. Сакура отмахивается, отговариваясь, что подруга перепутала её заказ с кем-то из клиентов. Ведь недавно она и в самом деле заглядывала за мятой и цветами. – Хорошее рвение, – кивает Шизуне, – но ночью лучше спать, а не сидеть в лаборатории. Сакура потирает глаза и даже не уточняет, что последний раз сидела так неделю назад и семпай утрирует. Наверняка утрирует. – Так ты расскажешь, зачем тебе понадобился ствол ангудана? – вежливо уточняет недавно представленный Капитан Ямато. Сакура теряется. Потому что это уже становится похожим на какой-то тревожный кошмар. Вечером следующего дня она стоит под горячим душем, собирая осколки мыслей. Те, как назло, хрупкой крошкой скачут по кафелю вместе с брызгами воды. Сегодня утром она в подвале собственного дома нашла плотницкие инструменты, аккуратно упакованные в деревянный ящик. И частично распиленные заготовки из необычайно крепкого дерева с красноватой древесиной. В её доме никто и никогда не увлекался подобным. Но именно в своих пальцах девушка обнаружила небольшую занозу. Испугалась. Хотела окликнуть маму, о вместо заготовленных слов тревоги и опасений вырвалось: – А что у нас на ужин? И юная медик не понимала, кто это сказал. Её голосом. Её ртом. – Что происходит? – шепчет она себе. Вода из душа в этой панике грохочет, словно камнепад. – Ошибка, – отвечает ей её же рот. – Твоя. Пальцы мягко перебирают струи воды, играя на них, словно это струны мистического инструмента. Ладони изящно и плавно изгибаются. – Что я делала вчера? – кажется, Сакура начинает плакать. Тело её не слушается. Её же рот тонко, совсем непривычно и неестественно для Харуно, ухмыляется. – Рисовала холмы и волны. И перед глазами расцветает чернильная темнота.