Под кожей

      Всего было… ну, слишком много. Слишком много мыслей. — Вот ещё, это последние. Кроме Джейни есть кто толковый? — Ваймак бросает на стол стопку папок с анкетами возможных новобранцев, и Кевин с трудом сдерживает желание съежиться. Обычно он лучше контролирует защитные инстинкты, после стольких лет в Гнезде (ни Хозяин, ни Рико его никогда не били — ну, раньше, однако шуточных подзатыльников или толчков было немало; Кевину это не очень нравилось, но ещё больше Хозяину не нравилась реакция прессы на привычку защитно подгибать голову, чтобы избежать удара, так что Дэй научился это скрывать). — Ни одного. Сплошная бесполезная трата времени, — после недолгого раздумья отвечает Кевин. Ваймака не получалось воспринимать как отца, но и в полной мере чувствовать тот же страх и трепет, что и к Хозяину, тоже.       Поэтому да, слишком много мыслей.       Через них пробивались данные из анкет или кадры с записей — бездарность, бездарность, ещё одна бездарность, о, это получше, но тоже не то…       При взгляде на ужасно экспрессивного паренька на одной из записей с предполагаемым новобранцем — зачем разбивать гитару о пол на школьном концерте, да ещё и с таким фальшивым исполнением? — Кевин чувствует ноющую боль в левой руке, и тут же откладывает папку в сторону. Много агрессии, мало умений — не то, что он пожелал бы хоть одной команде. Осталось всего две или три анкеты, а кроме Джейни (тоже весьма разочаровывающей, но всё же на порядок лучше других) пока никого не нашлось.       Зачем Кевин это делает? Перебирает бумаги у Ваймака в кабинете, кричит на Лисов во время занятий — ещё одно сплошное разочарование.       Гипс на левой руке цепляется за одну из оставшихся папок и та мягко слетает со стола, слишком лёгкая из-за пустоты внутри. Ваймак с беспокойством оглядывается со своего места из-за шума, хмурится, но молчит. Кевин наклоняется, чтобы поднять папку. И правда, почти пустая. Пара едва заполненных листов — певец, играет на гитаре, одно выступление, никаких данных раньше — и диск с того концерта. Очередная бесполезная анкета, но Кевин всё же вставляет диск в проигрыватель. — Нил Джостен, — читает он вслух с листа. Непритязательное имя. Дополнительная записка от учителя в бумагах (что-то про подозрительные синяки и подозрительных родителей, ничего нового).       Фото в бумагах весьма размытое. Достаточно юное, закрытое лицо, тёмные кудри и тёмные глаза. Слишком незапоминающийся на вид, если бы не что-то ещё. Что-то, из-за чего взгляд Кевина раз за разом возвращается к фотографии. Красивые черты лица? Огонь в глазах? Или что-то едва уловимое, из-за чего в памяти Кевина почему-то всплывает юный мальчик со слишком большой формой на плечах и крупной гитарой, которую он с трудом держал в руках, пока Хозяин не нашёл ему более подходящую. Но у того мальчика были рыжие волосы — настолько яркие, что в свете солнца напоминали настоящий костёр, и глаза были голубые, как тонкий лёд. Кевин дёргает плечом, чтоб отбросить глупые мысли, и сосредотачивается на записи, которая как раз загрузилась.       Взгляд сразу находит стройную, низкую фигуру — слишком низкую, в поп-культуре такие не слишком популярны (ну, не считая Эндрю — тот был редким исключением со своим почти детским ростом и неестественной силой в руках). — А этот парень неплох, — заинтересованно комментирует Ваймак со своего места. Кевин отрывисто кивает.       Этот Джостен пел так, словно кроме музыки не было ничего в его жизни, для чего стоило пытаться. Немного неумело (или много — впрочем, с его опытом это неудивительно), но Кевин ясно видит впечатляющие задатки, которые надо развить. — При должном старании он станет настоящей звездой. — Серьёзно? — Ваймак щурится, и тогда Кевин неловко осознает, что сказал свои мысли вслух. — Определённо. Ему нужно учиться, но если он будет работать… — Кевин качает головой и слабо улыбается. В памяти снова мелькает детская рука на струнах и блеск голубого. — Запиши его. Если мы его отдадим другой команде, будем жалеть всю жизнь.       Ваймак послушно делает пометку у себя в бумагах, а потом складывает руки на груди и откидывается у себя на стуле, с прищуром кивая на экран. — Выглядит так, как будто ты его знаешь.       Кевин недоуменно приподнимает бровь и только потом понимает, что кончиками пальцев все это время гладил фотографию Джостена по контуру лица. — Нет, впервые вижу, — тяжело вздыхает Кевин и выключает запись.       Да, этого Джостена он и правда видит впервые. Даже если в форме глаз или в переборе рук на струнах вдруг промелькнуло что-то смутно знакомое, это было лишь миражом.       Натаниэль явно не стал бы сейчас играть со сцены… Если бы был ещё жив.       Но этого Джостена стоило взять в команду, даже если бы он не пробудил старые воспоминания о далёком детстве, забрызганном кровью.

***

      Для человека, который половину жизни прячется от серийного убийцы, это самый глупый поступок.       Но Нил больше не мог.       Его пальцы почти дрожали, когда он задержался в кабинете музыки и увидел гитару — и он, ну… Он правда думал, что буквально подержит её в руках, снова ощутит, как струны режут пальцы, и тут же отложит прочь, снова уйдёт, накинув капюшон, спрячется подальше и затолкает вглубь желание петь.       Он правда не думал, что учитель Эрнандес услышит его игру.       И тем более Нил не думал, что согласится сыграть на школьном концерте.       Это была самая большая глупость, и именно она привела его в эту ситуацию. — Это хороший шанс, ты же знаешь? — человек с татуировками на руках, известный как тренер Ваймак (хотя правильнее было бы «один из самых неудачливых продюссеров») впереди, учитель Эрнандес сзади, с бока путь закрывает Миньярд, один из Лисов.       Нил в дерьме.       Предложение Ваймака для кого-то и правда могло быть хорошим шансом.       В «Лисы» Пальметто обычно попадали те, у кого был талант, но не было ничего хорошего за душой, чтобы их взяли куда поприличнее. Почти все музыкальные студенческие проекты — последнее детище Кейли Дэй, её попытка подарить обычным подросткам шанс на большую сцену — избегали бывших и не очень наркоманов, агрессивных чудиков и прочих неблагополучных отбросов.       Иронично, что Нил вполне вписывался в типичный портрет детишек тренера Ваймака. — Я не могу, — Нил качает головой и отступает назад. Его пальцы дрожат, он прижимает их к ладоням в слабой надежде снова ощутить те самые грубые мозоли, но те почти сошли с кожи за столько лет. Его руки больше не были руками гитариста, они принадлежали беглецу без имени и лица. Или мертвецу. — Я не могу петь. Я не присоединюсь.       «Я не могу петь».       Когда-то мог. Когда-то его голос лился свободно во дворе дома в Балтиморе — подальше, так, чтоб отец не слышал — или даже в темноте Вороньего Гнезда, когда Кевин напротив перебирал струны и улыбался мягко-мягко, сощурив смешно глаза. Иногда слова вырывались наружу и на вокзалах, в салонах однодневных машин и комнатах мотелей. Пока Нил не замолчал.       В какой-то момент, ну… Так стало проще?       Крепче любого бронежилета. Так не больно.       Не больно уходить, и уходить, и снова уходить, бросать всё в бегстве. Не больно просто смотреть на гитару и стремительный перебор струн издалека, со страниц журналов и экранов телевизора. Не больно, когда мама кричит и тянет за волосы. Не больно поджигать машину и смотреть на пламя. Да, руки ноют, и в колено словно забили гвозди, а глаза жжёт от дыма.       Только внутри холодная пустота, и поэтому не больно. — Я не присоединюсь, — Нил снова качает головой, и внутри даже ничего не трепещет. Он больше не допустит такой ошибки. Он не возьмёт снова гитару в руки.       Ваймак молча убирает ладони в карманы и качается на пятках. Его лицо достаточно спокойно, чтобы по нему ничего не получалось прочитать. — Почему не можешь петь? Запись с того концерта, что прислал Эрнандес, была хороша, — Миньярд сбоку больше интересуется ковырянием штукатурки со стены, чем разговором, но все равно мимолетно бросает вопрос.       Нил даже не помнит уже, что пел тогда на концерте. Он просто взял одну из предложенных организаторами популярных песен. — Раз не можешь петь, присоединяйся моим помощником, — вдруг предлагает Ваймак, не дождавшись ответа на вопрос от Эндрю. — Кевин собирается вернуться на сцену в сезоне, и мне снова нужен кто-то, кто будет гонять моих ребят. Присоединяйся к нам не как певец, а как помощник продюссера. Это тоже неплохие шансы, не так ли?       В Ниле не находится сил сказать «нет» после имени Кевина.

***

      Нил ничерта не готов к тому, как Кевин выглядит теперь — столько лет спустя.       Ну, точнее — он видел раньше фото и статьи, если попадались на руки журналы или показывали записи по телевизору в каком-нибудь захудалом магазинчике.       Реальность и картинки оказались чертовски разными.       (Кевин вживую выглядит лучше, чем самое тёплое воспоминание о детстве)       Наверное, поэтому видеть равнодушный взгляд и слышать раздражённое цоканье (нет, Дэй, он отказался вступать к нам как певец) оказывается до странного обидно.       Но Лисий Двор… Неплох. Это приличная студия, пусть и не с самым лучшим, но качественным оборудованием. Это пара кабинетов для занятий, достаточный набор инструментов почти на любой вкус и весьма недурные Лисы (даже если Сет раздражает, он настолько хорош на барабанах, что это почти смешно). И Нил, наверное, даже рад, что оказался здесь — еды всегда вдоволь, в общежитии тепло и сухо, можно смотреть на музыку (но не прикасаться)…       Выглядит как достойный конец для человека без будущего.       (Кевин всегда смотрит слишком пристально, как будто с подозрением — если он узнал под линзами и крашеными волосами, узнает и другой, но Нил устал бегать. Нил уже ничего не хочет, пусть все просто закончится)

***

      Нил снова говорит «в последний раз», потому что Рико на интервью его явно узнал, и обратный отчёт начинается, но ему уже как-то плевать.       Нил обещает себе, что только попробует, буквально на пять минут, и пока никого нет в кабинете, хватает со стены одну из акустических гитар.       Нил перебирает струны и мимоходом сразу их подтягивает. Гитара, конечно, не очень, но звук достаточно приличный. Сначала Джостен наигрывает мелодию, что играл в Миллпорте на концерте, и досадно щурится, когда с непривычки сбивает звук. Давненько не играл, даже пальцы подзабыли кое-что. Нил оглядывается на дверь — кажется, никто из Лисов пока ещё не вернулся, так что у него есть ещё пара минут для себя. Поэтому он начинает играть старую, очень старую мелодию. Простенькую, неказистую, но первую, что он придумал сам. Кроме него это слышали только Рико и Кевин, мама же только закатила глаза и отмахнулась. Нил на ходу снова потягивает колки, настаивая звук, и продолжает играть — он приближался к концу мелодии, где в детстве вставил очень красивый перебор. Пальцы на миг вздрагивают — как же давно он не играл! — а потом дверь с грохотом распахивается. — Ты! — Кевин в мгновение преодолевает расстояние от входа до дивана, не дав Нилу и шанса убрать гитару и сделать вид, будто ничего не было. — Откуда ты знаешь этот перебор?!       Кевин хватает Нила за ворот рубашки, вздергивая на ноги. Остальные Лисы встревоженно шумят у дверей, не решаясь вмешиваться. Джостен пытается вырваться, но вместо этого едва не роняет гитару и замирает. — Где ты это услышал? — яростно спрашивает Дэй, его глаза блестят гневом и чем-то ещё, и Нил понимает, насколько глупым было снова брать в руки инструмент. — Просто на улице, — неловко пытается он отвертеться, но Кевин уже понимает, что к чему, и одной рукой обхватывает лицо за щеки, поворачивая из стороны в сторону. — Под линзами у тебя голубые глаза, — Кевин ослабляет хватку, перехватывая вместо ворота за плечо, то самое, на котором шрам, но уже почти мягко, даже нежно. — Это ведь ты, Нат?       Нил молчит, но не вырывается. — Что ты хочешь услышать? — наконец, отвечает он, и Кевин тогда его отпускает, даже делает шаг назад, и слабо улыбается. — Я рад, что ты жив.       И, слишком неуверенно для себя, Кевин бросается вперёд, достаточно медленно, чтобы можно было увернуться.       Нил почти готов принять удар — в лицо или корпус, неважно — и совсем не ожидает настолько крепкого объятия, что ребра слегка трещат. — Я скучал, — шепчет Кевин куда-то в волосы, чертовски высокий ублюдок, и Нил слабо улыбается, неуверенно поднимая руки в ответ.

***

      Когда Рико говорит — либо ты, либо Кевин — Нилу не приходится тратить даже секунды на выбор. — Я.

***

      Последнее, что Нил помнит из Гнезда — это обжигающая резь в горле и жёсткие руки на плечах и лице, не дающие шанса спастись.       Но сейчас он уже не там. Он в аэропорту, пусть горло всё ещё горит — но уже не так сильно, спасибо Жану за несколько литров воды, насильно влитые — и в глазах иногда темнеет, а кашель заставляет задыхаться, он дома. Только ноги дрожат слишком сильно, чтобы искать такси или попутку, и, кажется, разошёлся один из швов на плече, поэтому он просто идёт куда-то, пока не натыкается на тихий угол, где может включить впервые за три-две недели и зарядить телефон. Он жужжит и подскакивает в руке от количества одновременно пришедших запоздалых сообщений, но Нил их игнорирует (едва ли он может найти силы даже просто держать глаза открытыми). Он на мгновение зависает перед списком номеров на быстром наборе, и всё же тыкает в иконку с именем Ваймака.       Два гудка спустя он сбрасывает, понимая, что не сможет сказать ни слова, и пишет сообщение. «я в аэропорту. заберите, пожалуйста.»       Сообщение помечается второй галочкой — как прочитанное — практически мгновенно, и не проходит и минуты, прежде чем телефон вибрирует от входящего звонка. Нил принимает его. — Джостен, какого черт возьми хрена, что это все значит? Что за…       Нил пытается выдавить слабое извинение за беспокойство, но вместо этого болезненно хрипит и издаёт резкий скрежет, а потом отчаянно закашливается. Ваймак тут же замолкает, тяжело вздыхает и завершает разговор: — Я уже выехал, буду через пятнадцать минут.       Нил только слабо понимает, что ехать тренеру едва ли не в два раза больше. Следующее, что Нил осознает — это руки Эбби на лице и знакомый диван в квартире Ваймака. Он не знает, где потерял все минуты от аэропорта до дома, но едва ли его это беспокоит. Он просто хочет, чтобы горло перестало болеть, и спать.       Можно даже не просыпаться. — Нил, милый, ты можешь мне написать, что случилось с твоим горлом? И какие есть ещё травмы? Справишься? — Эбби не убирает рук от его лица, но пальцы непривычно нежны, а прикосновения мягкие. Ваймак встревоженно торчит за её спиной, сжимая в руках аптечку.       Нил слабо кивает, и тут же чувствует, как голова неконтролируемо отклоняется в сторону, словно все кости размякли. Эбби ловит его, не давая упасть, и протягивает телефон с открытой клавиатурой. — Я знаю, это может быть тяжело, но постарайся, чтобы я могла помочь тебе, хорошо?       Нил слабо дёргается и протягивает руку. Пальцы заметно дрожат, и практически сразу он чувствует, как ладонь наливается тяжестью, а порезы на пальцах горят — поэтому он не может удержать руку и роняет её вниз, пока Ваймак не перехватывает её. — Я держу тебя. Давай, просто тыкай пальцем в нужные буквы.       Нил снова кивает и опускает голову на плечо Эбби, та только что-то тихо и нежно шепчет, перебирая ему волосы, пока он пытается кратко набрать на телефоне несвязный текст о своих травмах. «швы плечо грудь бок прав, вывих пальцы лев рук, голова, перцовый баллончик горло».       Эбби благодарно кивает Ваймаку, когда тот протягивает ей телефон и опускает руку Нила на диван. Джостен слабо хрипит. — Так, швы… Нил, мне придётся снять с тебя кофту, чтобы осмотреть их, хорошо? Вывихи… Я проверю твои руки и сделаю всё необходимое, голову тоже осмотрю… Горло? О боже, Нил… Тебе брызнули перцовым баллончиком в горло?       Нил слабо кивает, и, наконец, снова теряет сознание.

***

      Лисы агрессивно-смешны в своей заботе. Особенно Дэн и Мэтт — как шутит Эндрю (очень плоским голосом и старательно безэмоциональным лицом, так что многие не принимают это даже за шутку), эти двое на Ниле тренируются в родительстве, и не будь он уже достаточно взрослым, они точно притащили бы документы на усыновление.       Голос Нила восстанавливается с трудом. Как говорит Эбби, лёгкая хрипотца рано или поздно пройдет, но он хотя бы может петь (Ники даже называет это сексуальным, хотя Нил не уверен, хорошо это или плохо).       А Кевин почему-то молчит и не смотрит в глаза. Он даже, наверное, избегает Нила, иначе как объяснить, что почти за две недели они пересекались едва пять раз, хотя живут в соседних комнатах?

***

      Кевин снова прячется в одном из кабинетов Лисьей Норы с гитарой наперевес. Левая рука все ещё слишком туго сгибается после перелома, но с каждым днем тренировок пальцы всё ловчее и послушней.       Он сидит один в темноте, только через окно падают отблески уличных фонарей. Это почти похоже на Гнездо, но уютно и безопасно — таким то место было только в детстве, когда напротив Кевина в такой же темноте сидел мальчик с солнечными волосами.       После возвращения от Рико у Нила снова голубые глаза, несколько новых шрамов и почти тот же оттенок кудрей, что и тогда. Ну, в дополнение к хрипоте и татуировке на лице (Кевин старается не думать, смог бы Нил вообще говорить, если бы Жан не вмешался и Эбби не оказала помощь вовремя).       Годы назад Нат казался странным ребёнком — с острым языком, любопытством в глазах, музыкой на кончиках пальцев и звонким голосом, замирающим в страхе при упоминании отца. Сейчас Нил похож на усталую развалину, почти погасшую свечу (Кевин отчаянно хочет раздуть былое пламя). — Я был прав, ты меня избегаешь.       Кевин вздрагивает, пальцы соскальзывают со струн и мягкая колыбельная прерывается тонким взвизгом. Голос Нила почти восстановился, и Джостен каждый раз клянется Лисам, что горло уже не болит (он все равно больше ест мороженое из запасов Эндрю, чем что либо другое, так что ему едва верят). Ники, кстати, не ошибается — хрипотца звучит хорошо, добавляет глубины тембру. Как человек, который хорошо разбирается в том, что больше предпочитают люди, Кевин скажет, что Нилу повезло. Как человек, который дорожит Нилом, ну… — Я не избегаю. — И поэтому ты ночью сидишь в Лисьей Норе, да?       Кевин оборачивается. Нил тоже не включает свет, в кабинете все ещё темно, и его фигура — низкий силуэт, прислонившийся к стене у двери плечом — теряется среди сумрака. По плечам Кевина скользят отблески уличных фонарей, так что его лицо тоже, скорее всего, спрятано тенями. — Ты знаешь, мне надо разрабатывать руку. — В детстве ты всегда больше любил скрипку, чем гитару. Что изменилось?       Кевин не говорит «ты», но для себя он честен. Он взял в руки гитару, как только понял, что Нат исчез. Он отложил скрипку и научился тому перебору, что ему показал первый и единственный друг незадолго до своего побега. А потом просто так стало проще. — Я хотел сохранить что-то знакомое для себя, — неловко говорит Кевин и пожимает плечами. Гитара на коленях почему-то до смешного тяжела. — Почему ты вернулся в Гнездо? — Рико спросил, я ответил, — Нил отрывается от стены, присаживается напротив прямо на пол, и теперь он снова едва дотягивает до подбородка Кевина, смотрит снизу вверх. Его глаза блестят в темноте, почти как у кошки. — Почему ты не выбрал себя? — Кевин снимает ремень гитары с плеча, кладёт её рядом на пол, наклоняется ближе. Нил просто пожимает плечами. — Ты знаешь, я и так почти мертвец.       Кевин протягивает руку и прижимает пальцы к щеке Нила. Тот только недоуменно наклоняет набок голову при прикосновении, но не прочь, а как будто даже ближе, прижимаясь немного крепче.       Его щека холоднее пальцев. И правда, почти как мертвец.       Кевин целует.

***

      Нил не отталкивает.       Он не совсем уверен, какого черта… Но он не отталкивает, просто замирает. Губы Кевина мягкие и достаточно нежные, прикасаются даже слишком легко, как будто неуверенно. На них, кажется, есть слабый привкус алкоголя, Нил слегка наклоняет голову, чтобы почувствовать больше. Пальцы Кевина ощущаются теплом на щеках, но очень быстро эта разница исчезает.       Лицо Нила пылает к тому моменту, как Кевин отстраняется, но недостаточно далеко — он прижимает лоб ко лбу, закрывая глаза. — Тебе стоило выбрать себя, — Кевин шепчет, его дыхание все ещё чувствуется на губах.       Нил улыбается. — Зачем, если ты уже выбрал меня?       Кевин смеётся, искренне и громко, и целовать сквозь смех нелепо, но Нилу нравится.       В конце концов, даже он не настолько тупой, и пусть с опозданием, до него доходит, какого черта.

***

      Когда Лисы приходят на утреннее занятие, Нил прижимается спиной к груди Кевина и они неловко играют на одной гитаре, слишком счастливые для тех, кто не спал всю ночь.

***

      Через три дня после этого в одном из кабинетов Лисьей Норы на стене написано кровью «С девятнадцатилетием, Младший», а ещё через полтора месяца Нил исчезает прямо во время беспорядков, что развернулись среди фанатов после выездного этапа концерта-конкурса.       Нил возвращается со свежими ранами на щеках и руках, и Кевин целует его при всех, наплевав на федералов.

***

      Каждый год проходит что-то вроде соревнования, кто из студенческих музыкальных команд выступит лучше. Раньше Лисы едва доползали куда-нибудь дальше последнего места, но сейчас они готовы бороться за победу с Воронами.

Paint yourself a picture of what you wish you looked like

Maybe then they just might feel an ounce of your pain

Come into focus step out of the shadows it's a losing battle

There's no need to be ashamed

      Нил, не смотря на едва зажившие следы на руках, берет гитару. Кевин хватает смычок скрипки в левую руку.

And when they start to judge you show them your true colors

And do one to others as you'd have done to you just rise above this

Kill them with your kindness ignorance is blindness

They're the ones that stands to lose

      Никто, черт возьми, ни разу не слышал их дуэт (никто даже не видел Дэя со скрипкой в руках), но Ваймак машет рукой, остальные желают удачи, потому что уже отдали все, что могли, сцене и зрителям. Их последний шанс на победу — довериться Нилу и Кевину.       Лисы верят.

Cause they don't even know you all they see is scars

They don't see the angel living in your heart

Let them find the real you buried deep within

Let them know with all you've got that you are not your skin

      Они побеждают.