Синеглазая трясина

      … Их вторая встреча произошла тёплой июньской ночью. С неба шёл дождь — редкие капли застревали в ресницах. Сакура помнит всё, что тогда произошло. Ненавистные картинки въелись в память навечно, сливаясь с нейронами в мозге, отдаваясь ломотой в едва зажившем теле. Он чувствовал себя калекой, пережившим смертельную травму, но всё ещё способным мыслить и существовать. Его ломали. Собирали заново так много раз, что травмирующий опыт попросту не мог остаться позади. Он сплёвывал кровью, дрожал в панических атаках, почти что падая на колени от усталости… А напротив стоял Монстр.       Воздух был беспорядочно жарким, а вспышки яростной молнии, подобно рассекающим лезвиям, озаряли небо. Ветер бушевал, поддерживая уличные драки, происходящие в разных точках города: пыль и капли крови поднимались с асфальта, касались потной кожи защитным слоем. Дрожащие от напряжения парни были сильны духом. Ни разу не умоляли о спасении, не поддерживали победу чужих, не склоняли головы в покорности. Они дрались до последнего, пока не теряли сознание, передавая эстафету другим. Но не Сакура.       Отвращение кривит губы. Он отродясь не преклонялся перед кем-то, но решил сдаться, потому что… в тот момент он не был одинок. «Не хочу… Здесь тепло…»       И он чуть не лишился этого — своего спасения, утопая в болоте синих глаз.              Утопленнику ночь казалась волшебной и захватывающей. Но причины этого он попросту не мог найти. Борьба за нечто более значимое, чем собственное «я», заставила сердце Харуки биться на пределе возможностей. Он бился не ради себя. Не ради своей свободы мысли и убеждений. Он чувствовал силу в ударах, потому что одиночество более не было в приоритете — проклятье или благодать. Сила, которой он делился, приносила защиту тем, кого хотел уберечь, пока его противником не стал Эндо, чья массивная фигура загородила горизонт.       Луна скрывалась за облаками, лишь изредка одаривая слабым мерцанием серебра. Почти полная тьма окутывала улицы, освещённые фонарями. Он терялся в ней, слепым котёнком тыкаясь в стены. Свет вокруг казался особенно красивым, добавляя дополнительный глубокий оттенок мгле, скрывающей его страхи. Момент, когда он мчался, не разбирая дорог, ощущая за собой воображаемые крылья, выглядел для него комичным. Сакура с ненавистью к себе принимал, что ради чужого города он готов пойти на многое. Даже потерять перья, которые с таким усилием приобрёл, разбиться о каменную поверхность и упасть в Бездну, безразлично утонув в горячем котле. И всё для того, чтобы кто-то другой, близкий, не умирал на его глазах.       В тишине, нарушаемой громом, они сражались отчаянно, до смерти — ментальной, физической. Это не имело значения. Оба знали, что одному из них не суждено выиграть эту битву. Их глаза сверкали в каждой вспышке молнии диким отблеском двух животных, исполняющих священный танец охоты. Отражали безумное удовольствие, страх за чужую жизнь, уверенность, ярость, скорость. Именно тогда родились новые нити связи, скрепляющие такие непохожие друг на друга души.       Гром — удар в солнечное сплетение; молния — эмоции, не скрытые веками; взгляд — зеркало, в котором они могли разглядеть себя. Синие глаза Эндо Ямато показывали нечто большее, чем просто разговор о силе и победах, о поражениях и слабостях. Они бились в унисон, выворачивали кости рёбер, оголяя незащищённые внутренности. Одержимость Эндо, страх Сакуры — странное уважение перед мощью друг друга воспламеняло их адреналиновой зависимостью, доказывая нечто особенное, скрытое от других.       А после Харука увидел, как Эндо пропал. Он смотрел как жаждущий, дрожал как наркозависимый — преклонение выбивало из колеи, заставляя каждый удар отдаваться в разбитых костяшках ладони, остриём камня во лбу или заточкой под ребром. Никто не смотрел на Харуку так. Не отпускал руки, покорно умоляя о мимолётной смерти, не улыбался безумцем, стоило только проявить интерес к ничего не значащим вещам, о которых можно забыть через минуту…       Сакура просыпается на рассвете, утомлённый недо-кошмаром, пере-возбуждающим сном о прошлом. В это время солнце ещё не показывается, а пустынные улицы окутывает меланхоличная серая дымка. Его щёки мгновенно вспыхивают; он прижимает ладони к горящей коже и зажмуривается. В настежь открытую балконную дверь пробирается ветер, щекоча обнажённую поясницу.       Та ночь, несомненно, была отвратительной — и слишком живой. Горячая, тёмно-красная страсть резала изнутри лезвием, тогда как холодные осколки реальности были частью сломанного пазла, впиваясь в тело. Он страдал от последствий чуть больше недели: каждый вдох отзывался в рёбрах, синяки на шее пульсировали, заставляя его хрипеть маты Суо в телефон, посылать всех и каждого, кто пытался зайти на его территорию. Он учился захлопывать дверь перед довольной рожей Ямато, который выглядел не менее опухшим, чем он. На его губах появлялась странная улыбка, когда Харука хрипел ему что-то не понятное, общаясь жестами. Средний палец и алое лицо — и Эндо уже понимает, что Сакура на грани и готовится набить ему очередную шишку.       Эндо всё ещё приходит к нему во снах — кошмарных и слишком ясных. В груди застревает тягучая тяжесть, словно лёгкие медленно заполняются водой. Воздуха не хватает, пока кольца четырёхфутовой змеи обвивают шею. Над ними горит небо — то алое, как кровь, то синее, как взгляд перед ударом. Эхо той ночи отпечаталось в нём навсегда: в коже, в памяти, во взгляде. И теперь он не знает, что это было — пытка или откровение. Страх или желание.       В последнее время он не просыпается с бешено колотящимся сердцем и пустым, бессмысленным взглядом. Пот? Слёзы? Их нет. Потому что в этом ужасе прячется сладость. Полуулыбка на губах — неуместная, запретная — подсказывает: он хочет этого снова. Он боится этого. И жаждет. Чего-то, от чего душа стонет в предвкушении.       Он не заслуживает этого. Не понимает, почему именно на него обращают внимание. Будучи недостойным обычного проявления любви и привязанности на протяжении всей жизни, Сакура тонет во всех этих навязчивых разговорах. Эндо Ямато не смотрит так на Такииши Чику. Не смотрел так, когда рыжеволосый исполнял смертельные пируэты, ломая всё на своём пути. Ямато смотрит на этого огненного парня как на божество — нечто, неспособное пасть в объятия смертного. Значит ли это, что Сакура простой и неинтересный, раз Эндо находит в нём своё утешение? Он всего лишь замена недостижимому, не так ли?       Безлико пиликает. В полной тишине, нарушаемой лишь каплями воды, вытекающими из сломанного крана, он вздрагивает. Звук в тишине становится оглушающе громким. Он падает обратно на подушку, притягивает к себе телефон, аккуратно вынимая зарядку из разъёма. Сонно оглядывает однотонные обои, замечая всплывающее окно уведомления:

От: Татуированное чмо

      «С добрым утром, котёнок! Не против прогуляться сегодня?😘»

05:59

      Телефон с глухим звуком падает на колени, пока он панически хватается за лицо. Сакура хочет терять сознание в любой момент, когда захочется — это кажется отличной способностью сбежать от проблем! Ежедневно получая от Эндо странные, пропитанные дикой любовью и ванильной нежностью послания, ему хочется сдохнуть от них всё чаще. — Т-тупое удобрение! Ч-что за дебильные цветные человечки?..       Такого он ещё не видел. Новое обновление? Ямато обычно присылал ему странные знаки в виде чёрточек и точек. Но он признаётся, что именно эта цветная хреновинка выглядит… прикольно.       Харука неловко тыкается в экран, пытаясь отыскать такие же у себя, но не находит. Он решает не отвечать. Не может заставить себя открыть клавиатуру, чтобы опять мучительно медленно выводить иероглифы, пока тот печатает со сверхзвуковой. Должен ли он попросить Нирея научить его печатать быстрее? А ещё ему чертовски сильно нужно узнать, откуда Эндо берёт эту цветную хрень — человечков с эмоциями? Остальные парни, с кем общается Харука, общаются зацикленными короткими видео и иллюстрациями из аниме…       Как же он ненавидит эту социальную хуйню, где он ничего не понимает!

***

      Сакура не может забыть ночь, предвещающую шторм. Воздух тогда будто трещал от перенапряжения, разрывался на искры. Их дыхание срывалось с губ судорожно, неровно, сбивчиво — не только от боли, вызванной ударами, от соприкосновения плоти о плоть, но и от возбуждения, в котором таилась безнадёга. Слишком много чувств, слишком много всего сразу. Сакура не мог понять, что он должен чувствовать. Он не понимал себя, но отчётливо ощущал противника. Казалось, даже кровь переставала быть жидкостью — она пылала, вспыхивала огнём, превращаясь в языки пламени. Безумие, ходящее по тросу, было на грани: на грани разума, жизни, желания и пустоты.       Эндо говорил ему спустя неделю, что эта драка, эта сводящая с ума страсть, предстала перед ним новорожденным Фениксом. Необузданным, всепоглощающим. В его глазах снова появилась искра — почти идентичная той, что была в момент любви с первого взгляда в Такииши. Но это было давно. Ушло. А Сакура сумел дать больше, чем Эндо осмеливался когда-либо желать.       Романтические дифирамбы о цветении сакуры в декабре, о снеге в начале июня Харука старательно пропускает мимо ушей. От Ямато всё звучит так неуместно и нелепо, что он попросту не в силах игнорировать. Эндо пробивает оболочку Харуки с лёгкостью — взглядами, словами, где каждое обещание звучит как откровение о вечной любви. Обещания, что сулят больше, чем Сакура может вынести.       И, не спрашивая позволения, он проникает глубже. Поселяется в нём, как будто навсегда. Безмолвно шепчет: «Я буду хорошим», — и Харука хочет ему врезать, чтобы тот замолчал.       Никто из Ветерка так и не понял, кем стал для него Эндо. Существом, которое цепляется намертво, отказывается отпускать, впивается глубоко, как корни кактуса в пустыне? Или тем самым дурацким героем из любовных романов, вытащенным прямиком из розово-мерзких фантазий очередного писателя, который внезапно оказался настоящим, живым и в руках Сакуры? Хотя сам он не знает, потому что этого слова не существует в его японском языке.       Он только начинает видеть что-то, помимо мрака, застывавшего ранее в глазах окружающих его людей. Трясина. Вязкая, затхлая — тянула его на дно, перекрывая глотку, просачиваясь в нос и лёгкие, не позволяла сделать вдох. Он не чувствует её сейчас, потому что она высохла, испарилась, создавая новый оазис и прекратив экологическую катастрофу. Бофурин вытащил его наружу — руками, словами, взглядами — и разматывал лески, вскрывая всё, что гнило под кожей. Обрабатывали то немногое, что ещё живо. Он может к этому привыкнуть. Спустя время, но может. Даже научится жить с этим. Но всё всегда упирается в одного лишь Эндо.       Потому что при взгляде на него сердце всегда бьётся с перебоями. Слишком резко. Слишком шумно. Ладони предательски потеют. Особенно когда он читает очередное дурацкое сообщение с посланием, будто вырванным из головы сумасшедшего. И всё это — посреди класса, среди друзей, на фоне чужих голосов. Он знает, что это не правильно, потому что его грязные слова о бесполезности втаптывают в грунт цветы, ломают ветви. Сакура не может простить его: рана слишком свежа и отчаянно не хочет закрываться.       Он хочет прокричать ему в ухо, как Эндо когда-то не так давно: «Мы, блять, никто друг другу!», потому что так легче говорить. «Мы — знакомые». Две поломанные пополам фигуры, что встретились на перекрёстке и избили друг друга за свою правду и желания… Сакура ненавидит лгать себе. Потому что ложь — это предательство. Даже если он молчит, даже если покрывается румянцем и отводит взгляд — всё это говорит больше слов. Они не друзья, не пара, не связаны годами истории. Нет. Просто очередные противники. Просто тот, кто остался после поражения, продолжая слать сообщения. Как Тогаме, который тоже становится невероятно навязчивым, спрашивая у него о самочувствии.       Для Харуки поражение — это смерть. А Эндо владеет словами так же безжалостно, как и кулаками, разбивая вдребезги всё его естество.

От: Сакура Харука

      «Ты продолжаешб делать эти штуки со мной? Ну. Мпнипуляция.»

21:12

От: Татуированное чмо

      «Что?! 😱 Как ты мог подумать обо мне такое? Я не манипулирую людьми, в которых влюблён🥰

Я же не монстр какой🫤»

21:13

От: Сакура Харука

      «… Где тц нашёл эти ублюские смайлики?»

21:18

От: Татуированное чмо

«Хочешь, я тебя научу?😏»

21:18

От: Сакура Харука

«Нкт.»

21:20

      … У Сакуры иногда дёргается правое веко. Он не умеет лгать. Просто физически не выходит. Но в чёртовых сообщениях, чатах, он может написать всё что угодно… если сумеет написать это без ошибок, конечно. Поэтому, когда кто-то из друзей — может, Суо или Кирю, а может, и Цубакино — поддразнивает его, спрашивая, не надоело ли ему это вечное покушение на его личную жизнь, он только пересылает скопированное несколько дней назад сообщение и отмахивается.

От: Сакура Харука

«Да норм мне. Отвали.»

      А в голове всё иначе. Внутри — тишина и признание: ему, чёрт подери, приятно быть со всеми этими идиотами. С теми, кто ломится в его закрытую дверь с размаху, кто остаётся, даже когда он требует уйти, стоя в одних трусах и с синяками на торсе и шее.       Война закончилась. Медленно, совершенно неспеша позволила перешагнуть ступень прошлых страхов и редкого недоверия, сплотив всех, кого только можно. Мягко, по-домашнему расширила территорию доверия, даруя победу дружбе, а не кому-то одному. Порядок становится единым для всех. В том странном, искаженном смысле, в котором у них вообще может быть «порядок». Словно шагнули на следующую ступень, только не вверх, а внутрь. Ближе к себе, друг к другу, распахивая души нараспашку.       Они не спешат. Некуда больше мчаться, доказывая свою силу или право на жизнь с семьёй. Теперь — просто жизнь. Простая, шумная, хаотичная. Больше доверия, больше разговоров, больше тишины рядом, меньше разборок и тренировок. Тот, кто раньше дрался за родное пространство, теперь стоит ровно и смотрит вдаль. Вместе. Плечом к плечу. Прошлое прочно сплетено в их костях — оно больше не давит. Оно греет. Напоминает, каково это — защищать тех, кого считаешь родным. Пусть даже это уличная банда защитников, где фамилия — это позывной, а братство — в дружеских ударах по плечу, оставляющих синяки от силы уважения.       Они ходят патрулировать, хотя бояться вроде бы нечего. Теперь это скорее ритуал. Обряд, в котором нет насилия, но есть привычка заботиться о чужих территориях и людях внутри. Разных, но родных. Территория Шишиторен — теперь обязательная остановка на их пути. Они улыбаются тем, кто раньше плевал им в спины. Говорят наполненные уважением «Йоу!» и машут рукой. Мирно, как будто лет ненависти между ними и не было. Как будто всё было лишь вечной игрой, остановленной тем самым миллионным игроком, который решил сыграть единожды, не понимая правил. — Сколько осталось до босса? — усмехается Кирю, идя по улице, задумчиво поправляя заколку, держащую чёлку. Его лисья улыбка обращена к Сакуре, словно спрашивая: «Твой ненаглядный точно не нападёт снова?» — Всё пройдено, Кирю-кун. Беспокоиться не о чём, — Суо мягко улыбается ему, мирно рассматривая творящийся вокруг хаос в преддверии летнего фестиваля. — А вдруг есть секретная концовка, всё же?..       Сражения с хрупкими «NPC» — так их теперь называет Мицуки с полушутливым, полупрезрительным выражением, — стираются из памяти. Они слишком однотипны. Гораздо интереснее пересказывать, кто и как врезал Нороши и какой вклад внёс в победу. Истории медленно обрастают деталями, шрамами, кровью и преувеличениями. Особенно про Четырёх Небесных Королей, Роппо Ичизу и Шишиторен… Но всё равно главным именем на улицах остаётся звучать не Томияма, который в одиночку вырубил дохулион человек… Все хотят знать — что произошло у Сакуры и Умемии. Но хотеть — не значит получить.       Об этих боях пытаются говорить шёпотом. Точнее, говорить не получается вовсе, потому что никто толком ничего и не видел. Сакура появился тогда, когда Эндо почти вырубил Цубакино, а те, кто подоспел к концу, так ничего и не смогли внятно объяснить, потому что и сами не поняли, что тогда произошло. Какие эмоции были вложены в тот или иной удар. Их рассказы звучат странно: обрывочно, вяло, неуверенно. Как сны после наркоза — непонятливо, путанно. Так и продолжается молчание, подпитывающее легенду.       И Сакура с позором понимает, что начинает всех избегать. Словно ставит глухую стену, за которой тлеет что-то, что он боится выпускать. Эмоций слишком много и ему надо изучить их. Для самого себя.       И Умемия тоже не распространяется, только хитро улыбается, показывает большой палец и беззвучно обхохатывается с расстроенных рож, сверкая опухшим лицом. Его бой видел только Сакура. Замкнутый круг; интрига, которая становится только сильнее с каждым расспросом. Харука почти отчаянно хнычет и сбегает ото всех. Толпа возбуждённых пацанов, гоняющихся за байками о драках, пугает его. Желание уйти вместе с Эндо раздражённо пульсирует где-то в груди, и он сбегает от очередного второгодки. Это даже не страх, а нечто иррациональное. Как будто мир снова может рухнуть от одного неправильного взгляда.       Но несмотря ни на что — несмотря на дрожь в пальцах и липкий пот между лопатками — он всё же делится. Не со всеми. Только с теми, кому он доверяет больше всего. С теми, кто встал рядом первым. С теми, кто поддержал социофобного и до чёртиков неловкого Сакуру, когда тот был на грани.       Он задумчиво скользит взглядом по наполовину разрушенной крыше. Жаркое солнце щекочет ресницы, отражаясь от металлических балок, от ржавого профнастила, от бутылки воды у чьей-то ноги. Лёгкий ветер гоняет пыль по плитке, но коже всё равно жарко.       Харука помнит, как горели его кулаки. Как тело двигалось само, будто по инерции. Как бешенство вырывалось наружу — как жидкий огонь под кожей, обжигающий каждый нерв. Помнит, как хотел победить. Не ради славы. Ради них. Ради тех, кто видел в нём человека — не ходячую катастрофу, не инструмент, а просто… его. — …Я подумал, ну… что я вам должен. Вы во мне кучу хуёвых черт видите — и всё равно рядом! А я так не умею. Умею только махать кулаками… — Сакура сидит на новеньком деревянном столике, болтает ногой и ковыряет пальцем дырку на коленке штанов. Щёки у него красные, губы надуты, как у обиженного ребёнка. — Хотел защитить вас, идиотов. А потом охуел, когда это кудрявое чмо решило предложить мне такую авантюру! Я вообще не ожидал! И я… ну… был уверен, что проиграю. Не было сил. Он на мозги так присел, что если бы вы пришли позже, то… бля, да хер его знает, что бы там было!       Харука пыхтит, ударяя кулаком по доске — глухо, сердито. — Я был беспомощен. И если бы не вы, я бы так и думал, что обрекаю вас на гибель одним существованием. Он не так давно сказал, что мной легко манипулировать… потому что я — доверчивый идиот!       Он замолкает, прикусывая щеку изнутри. Глаза всё ещё опущены. Смотреть на других — страшно. Пиздец как страшно. Они же могут подумать, что он слабак. Что дал себя сломать. Что почти сдался.       Но… становится легче. Ком, свитый из вины, злости, боли и стыда, медленно расплетается. Он впервые за недели может вдохнуть полной грудью. Он и не ожидал, что этот сломанный, грязный кусок истины сблизит их ещё сильнее. Что именно эта слабость станет его крепким клеем.       Вокруг медленно нарастает ропот и раздражённый ржач: кто-то явно желает врезать Сакуре… Может, это снова Ниреи и Суо. Кто-то просто жаждет выбить из Ямато всю дурь. — Сакура-кун, ты молодец, что рассказал нам обо всём, — Умемия сидит на корточках возле грядки с помидорами. Сквозь жару он медленно осматривает каждый чёртов листик, выискивая тлю. С виду — будто не слушает, но в его взгляде что-то мягкое, почти грустное. Харука вспыхивает почти до цвета этих самых помидоров. — В любом случае, у Эндо с головой никогда не всё было в порядке. Да ещё и он давно тебя заприметил. И это приглашение…       Умемия встаёт, отряхивается, лениво тянется, а потом подходит к Харуке и с удобством усаживается рядом. Бедро к бедру. — Слушай, слушай! А ведь он так мило тебе улыбался, когда забирал Такииши! — Хаджиме довольно хлопает Сакуру по плечу. Суо как-то проговорился, что главный тамада Бофурина — это именно Хаджиме…       Харука начинает громко кашлять, умирая от перегрева мозга. Он хватается за своё горло, хотя в этот самый момент ему хочется схватиться за футболку Главы и хорошенько его встряхнуть. — Д-да пошли вы все нахрен!       Солнце обжигает спину, лоб и плечи. Воздух дрожит от жары, и, чтобы не свариться окончательно, Сакура стягивает куртку, кидая в лицо Умемии. Остаётся в футболке, открывая бинты на боку. Безжалостно отпизженые бока болят до сих пор. Скользит взглядом по белёсым облакам — таким ленивым, пушистым, будто никуда не спешат. Точно так же и они: застыли, никуда не спешат. После победы можно позволить себе быть живыми.       В руках термос с подостывшим кофе. Взяли у Котохи сегодня утром, когда решили чинить крышу и провести сеанс психотерапии. Забота девушки всегда греет сильнее солнца. Харука закрывает глаза. Под боком — нагретый стол; под ногами — горячий бетон; под пальцами — знакомая шершавая крышка термоса. Всё настоящее, безопасно. — Идиоты, я вам душу открываю, а вы херню несёте… — бурчит он, но без обиды. Даже с долей благодарности за поведение настоящих долбоёбов.       Хиираги рядом судорожно кашляет. Он выхватывает у него термос, и он тут же запивает две таблетки, делая пару глубоких глотков. Харука ошеломлённо моргает. — Э… Таблетки вроде водой запивают… — Да похрен, — бормочет тот. — Не собираюсь пока сдыхать. Но, Сакура-кун… Ты уверен, что справляешься? Я видел, как ты с Эндо разговаривал. И… честно, я в ахуе, что этот пи… не совсем хороший человек спокойно бродит по нашей территории, — Его взгляд колет. Умемия весело насвистывает, потирая затылок и глядя на свои грядки. Его тут нет. Хиираги с отчаянием вздыхает, трёт виски. — Я помню твоё лицо, Сакура… Оно было потерянным, понимаешь? Ты правда уверен, что всё нормально? Что с ним можно хоть как-то общаться, после того как он чуть не сломал тебя? — Что, блядь?! — Харука вскакивает, сжимая термос. — Это была единоразовая акция! Забудьте! Вы в-все забудьте про моё хреновое выражение! Он же не идиот, чтобы снова лезть к нам! Прекрасно знает, что мы ему морду набьём, если ещё раз…! И в-вообще… о-он так жалобно просил в-встретиться… как побитая вонючая собака, что я… ну… я не смог отказать!       Остальные тихо посмеиваются. Не потому, что это действительно весело, — просто чтобы не смущать Сакуру ещё сильнее. Подслушивают разговор почти формально, вполуха, — а руками уже тянут арматуру, собирают обломки и поднимают балки. Почти четверть крыши до сих пор в руинах, и солнце льёт свой огонь без стеснения: от металла идёт жар, воздух над бетонной кладкой дрожит, будто над костром.       Умемия украдкой гордится собой: несмотря на разрушения, огород удалось спасти. Хотя, по-хорошему, хвалить стоит не его, а Чику — за то, что не размахивал своими конечностями и не снёс половину кустов вместе с грядками.       Конечно же, Сакура уверен: Эндо больше никогда не причинит ему вреда. Даже если их последующие встречи лишены изящества борьбы кулаками и здравого смысла — Ямато буквально светится от счастья, стоит ему только заметить Харуку в толпе. Сомнения в его неадекватности рассеиваются мгновенно, будто жарким ветром сдувает. Эндо ведёт себя, как щенок, нашедший хозяина: раздражающе широко улыбается, ярко смеётся над неловкими фразами Сакуры, будто каждое слово — подарок.       Но он не переходит черту. Ни разу. Ни телом, ни голосом: не касается без разрешения, не давит. Всегда задаёт вопросы заранее, будто боится — не сорвётся ли хрупкая ниточка доверия. Он будто заучил что-то за годы: быть удобным, быть полезным, не мешать. У Сакуры складывается ощущение, что Такииши просто хороший дрессировщик. Эндо отдаёт себя без остатка и не получает ничего взамен — только выработанную привычку быть незаменимым во всём. Теперь он с нежностью делится ей с Харукой, оставляя в его душе след от потухшего Инферно.       Но по слухам… по тому, что проскальзывает в фразах Ямато… отношения с Такииши после войны становятся мягче. Чище. Как будто Эндо наконец-то получает тепло, которого так долго не мог и желать. Это должно бы радовать. Но… мысль, что однажды Ямато перестанет гоняться за ним, Сакурой, как преданный хвостик, почему-то оставляет странный осадок. Что-то между облегчением и пустотой.       Щёки снова вспыхивают — так резко, что кажется, кожа начинает гореть от жара неба. Жар изнутри. Он давится остатками кофе, кашляет, чуть не валится вперёд, когда кто-то хлопает его по спине. Это, конечно же, Хаджиме. — Ну ты даёшь! — смеётся он в полный голос, как будто только что услышал лучший анекдот в своей жизни. Он ерошит волосы Сакуре, а тот сжимается, втягивая голову в плечи, будто черепаха, спасаясь от солнца. — Собака, значит? Весёлые у тебя, однако, сравнения!       Этот жест — тёплый, домашний — ощущается как тот, что может дать только старший брат. И именно от Хаджиме, от белобрысого Умемии, он чувствует этот особый трепет — спокойный, безопасный, настоящий. Тот мог бы заменить семью кому угодно. А ему, Сакуре… он мог бы заменить всех. Даже если нет примера, с чем именно ему сравнивать. — Я уверен, ты и сам знаешь, чего хочешь. Это было твоё решение, и никто не имеет права судить его или спрашивать: «Почему Сакура-кун поступил так, а не иначе?», — мягко говорит Хаджиме, потягиваясь. Его плечи двигаются плавно, будто он тянется не к небу, а к чему-то дальше — к свободе. — Ты взрослый парень. Сильный. Победил одного из самых конченых засранцев. Даже если ты не всё хочешь рассказывать… ты всё равно сделал правильный выбор. Не сомневайся! Разговоры на кулаках — самые откровенные и искренние!       Сакура раздражённо отводит взгляд. Потная футболка липнет к телу, особенно к коже над поясом, где бинты не дотягиваются. Липкий, вязкий зной разъедает терпение. Солнце бьёт в макушку, словно кто-то поставил лампу слишком близко. Он почти мечтает о той буре: о прохладном ветре, о раскатах грома, о влажном воздухе, напоённом озоном. — Да, ты прав… Но мы не только кулаками общались! — бурчит он. — Когда вы с Такииши дрались, он… мне показалось, он специально открылся. Все злодеи обожают втирать душные истории о своей прошлой, несчастной жизни, да?       Он закатывает глаза, фыркает, но в уголке рта мелькает искренняя — и едва заметная — улыбка. Умемия округляет рот, всерьёз удивлённый. Потом довольно кивает и облегчённо вздыхает. — Что ж! — хлопает в ладоши. Хлопок резкий, сухой, сразу притягивает внимание. — Сегодня жара, как в аду! Закончим пораньше? Посиделки прибережём на вечер! Завтра продолжим!.. И да, Сакура, улыбайся чаще. Тебе это чертовски идёт!       Он исчезает, словно вихрь, оставляя за собой только следы пыли на бетоне. — УМЕМИЯ! Я тебя вызываю на драку, блять! — Харука вскакивает, пальцы дрожат, сжимая термос так, будто тот вот-вот превратится в оружие. Желание расколотить его об чужую макушку нарастает почти геометрически… не то чтобы он знал, как работает геометрия. Но он ясно знал, как работает язык ударов и кулаков.       Правда в том, что никто — ни он сам, ни его друзья, ни даже Эндо — не может точно объяснить, почему они продолжают общаться. Сакура и Эндо — как огонь и лёд. Разные взгляды, вкусы, темп жизни. Но всё равно… это никогда не было жалостью. Просто в какой-то момент Харука начинает понимать, что ему может быть комфортно с кем-то, кроме его друзей из Бофурин и других дружеских банд. С кем рядом становится тише внутри. И эти встречи… они уже не кажутся вынужденными.       Они становятся до отвращения ванильными и приятными.       Сакура очень часто молчал рядом с ним первое время. Он слушал Ямато, у которого, казалось, никогда не заканчивались темы для разговоров обо всём на свете и ни о чём. Тот просто говорил, внимательно следя за реакцией Харуки. Сакура замечал эти липкие, пронизывающие до костей взгляды. Словно спрашивал:       «Я хорошо стараюсь для тебя? Я могу быть хорошим мальчиком?»       И Сакура не мог сказать ему «нет».       Конечно, рассказывать что-то тому, кто не проявляет должного интереса, довольно неприятно, но Харука всегда проявлял к нему интерес. Несмотря на скованность и смущение, которые порой не позволяли ему произнести и слова, Эндо принял это, продолжая свои, порой, многочасовые монологи. Их странное общение вышло на другой уровень, когда Сакура начал вставлять редкие реплики, постепенно ощущая больше тепла и уюта между ними. Хотя после войны прошло всего лишь около месяца, в их общении появилось столько комфорта, что Сакура сам начал писать о новых встречах — просто для того, чтобы почувствовать больше эмоций.       Больше всего ему хотелось с жадностью, с дрожащими коленками, послушать о том, как его могут любить.

От: Дебильное удобрение

«Саку-чан~

Ты свободен? Слишком жарко сегодня, не находишь? Хочешь пойти отдохнуть со мной, котёночек? 🥰»

15:28

      Их личным местом стало небольшое кафе на границе нескольких банд. Солнце палит невыносимо, знойный воздух пульсирует между бетонными стенами города, и только здесь, под тенью вьющегося плюща, им становится прохладно. Не слишком яркая вывеска, уютные столики, скрытые зеленью, оставляют после себя чувство защищенности и почти детского единения. Мягкий ветерок едва касается кожи, принося запах кофе, ванили и цветов. Они молча соглашаются, имея одно общее мнение на двоих: именно здесь они могут позволить себе быть.       Каждый раз, когда он видит, как Ямато довольно улыбается, а затем рассказывает очередную глупость, сердце Сакуры будто сжимается от чего-то тёплого, неожиданного. Всё становится ещё лучше, когда они понимают, что здесь делают вкуснейшие коктейли. Эндо даже покупает Чике парочку, но не говорит ему, где именно. Не хочет раскрывать их маленькое убежище. — …Такииши стал совершенно другим человеком после драки с Умемией. Не знаю, что с ним случилось, но он хочет общаться со мной, обращается ко мне сам и называет меня по имени, представляешь?! Я так долго мечтал об этом.! Почти десять лет с нашей первой встречи! И Вселенная дала мне всё это после одной. чёртовой. драки! Он даже начинает постепенно болтать с другими и заводить новые знакомства! — Ямато делает большой глоток цитрусового коктейля прямо из стакана, игнорируя соломинку.       Харука непроизвольно морщится, словно обожжённый — он терпеть не может кислый вкус. Мороз от кубиков льда будто скользит по его коже, вызывая дрожь в плечах. Приятно. Особенно в один из жарких дней июня. —… И он тоже хотел бы познакомиться с тобой, Сакура… Я так счастлив, ты не поверишь, котёнок.       Сакура в замешательстве приподнимает бровь, едва не выплёвывая наивкуснейший молочный коктейль обратно в стакан через трубочку. Он икает и тянет к себе тарелку с пряничным печеньем. Он прижимает её к себе, словно щит, недоверчиво глядя на сияющее лицо напротив. В горле першит — то ли от жары, то ли от холода, то ли от неожиданности. Он неловко кашляет, ожидая окончания шутки, но Эндо молчит, явно не собираясь ничего добавлять. Только взгляд, открытый и живой. Реально счастливый.       К «котёнку» он привык давно. Милое прозвище не режет слух — оно оседает в груди томным дымом, окутывая желудок вязким теплом. — Чего-о-о?! Если ты думаешь, что я захочу разговаривать с кем-то другим из твоей компашки психов, ты жестоко ошибаешься! Я… я едва могу выносить твою у-уродливую рожу! А тут ещё какой-то хрен с горы, который чуть не угробил овощи моего капитана! — гордо фыркает Сакура, поднимая подбородок и отворачиваясь к окну. Горячий воздух с улицы медленно обволакивает его лицо сквозь приоткрытую форточку. Щёки горят так сильно, что можно было бы подумать, будто он простоял под солнцем весь день. — Если он так сильно хочет поболтать, то пусть Умемия позвонит, ей-богу! Этот белобрысый определённо захочет провести день с Такииши!       Харука энергично трёт губы ладонью, пытаясь стереть остатки коктейля и заодно — румянец, который никак не желает исчезать. Кожа на щеках словно воспламеняется, и это не имеет никакого отношения к погоде и даже к повышенной температуре. Его пальцы подрагивают от напряжения. — О, правда? Но он и так пишет ему в свободное время! Он хотел бы поговорить с кем-нибудь, с кем я…!       Ямато не успевает закончить фразу, как Харука резко тянется вперёд, заставляя его замолчать. Глаза Сакуры огромные, почти испуганные, говорящие больше любых слов. — З-заткнись! — он почти шипит ему в лицо, сжав брови. — Я не хочу снова слышать, как ты мне признаёшься в любви! Это звучит о-отвратительно! Любовные треугольники я не понимаю!       Он даже не замечает, как наклоняется над столом, едва не переворачивая тарелку с печеньем, — так близко, что слышит, как у Эндо замирает дыхание. Его ладонь плотно прижимается к губам Ямато, и Сакура скалится, глядя в наглые, сияющие глаза напротив. Сердце грохочет в груди, отдаваясь в висках, а дыхание сбивается от стыда. Харука сдавленно выдыхает, почти успокаиваясь, и вдруг влажный, невероятно прохладный язык касается его ладони. Сакура обжигается. Сначала не чувствует ничего, несколько раз спокойно моргнув, но потом мозг начинает обрабатывать сигнал. Он почти отпрыгивает назад, вскрикивая: — Ч-что ты делаешь, придурок?! — его трясёт от смущения и почти странного оцепенения. Сакура вытирает ладонь салфеткой, словно надеясь стереть воспоминание вместе с влагой. В его ушах гудит, воздух кажется слишком густым, слишком насыщенным. Он высовывает язык, стараясь скрыть нервозность, хотя сам весь пылает. — Д-дурак! Если бы ты только знал, как я тебя ненавижу иногда! — И я это прекрасно знаю, — мурлычет Ямато, с неприкрытым удовольствием щурясь. Он терпеть не может, когда его затыкают, но Сакуре позволит всё. А если это доводит его до состояния очаровательной, милейшей ярости — тем лучше. Сакура уже читал несколько сообщений, где Эндо признавался, как у него съезжает крыша, когда Харука рычит на него бездомным котёнком. — И всё же найди время, ладно? Пожа-а-а-алуйста. Я действительно хочу, чтобы вы как следует узнали друг друга! Это сделает меня таким счастливым…       Ямато любит манипулировать людьми, но никогда — Сакурой или Такииши. Они — это всего лишь его неигровые фигуры. Вот почему, когда он смотрит на Харуку серьёзно, с тихой грустью, в груди Сакуры что-то спазматически сжимается. Он может только молча кивнуть и скомкать салфетку, бросив её в сторону, чтобы та не мешала. Но этот хуй всё равно манипулирует: нагло, с улыбкой, показывающей все острые клыки, которые у него есть. — Но давайте на этот раз обойдёмся без разрушений и войн, ладно? Мы и так потратили слишком много времени на ремонт и восстановление города… — лицо Сакуры инстинктивно дёргается, когда он вспоминает, как болела его шея, как сложно было дышать в первую неделю. Воспоминание тянется неприятной тенью по затылку, заставляя его сдавленно сглотнуть. — …Да и я не хочу быть избитым твоим рыжим… эм… кем-то. — Что ты говоришь, что ты говоришь! Никаких разрушений и драк на этот раз! Обещаю! Я поговорю с Чикой, обязательно! — голос Эндо понижается, становится почти шёпотом.       Ямато наклоняется, чуть касаясь пальцами щеки Харуки. Прикосновение холодное — он только что держал стакан, — но кожа под его пальцами вспыхивает ожогом. Сакура замирает под его рукой. Он не может пошевелиться, не может отвести взгляд от этого выражения — как у бездомной собаки, впервые получившей ласку. Харука знает: позволь ему, и Эндо сорвётся с цепи, чтобы только встретить хозяина у порога, размахивая обрубком хвоста. — Я так рад, что ты ходишь со мной на свидания, Сакура…       Сакура почти не дышит. Жар поднимается вверх, обжигая виски, затылок, шею. Всё тело замирает в резком напряжении, будто воздух вдруг становится плотным, тягучим. Мурашки бегут по спине и ногам, словно по приказу человека напротив. Гадкий приказ и неприятный человек! — Т-ты…! Э-это никогда не было…! Э-это не свидание! — едва слышно произносит он, как будто сам себе.       Он сглатывает вязко, неуверенно, с трудом. Сакура хочет отстраниться, но не может — словно пригвождён к месту глазами, в которых спокойствие морской ночи и намёк на бурю. Сердце пойманной птичкой трепещет в груди, заставляя взгляд панически бегать по плющу, по деревянным стенам кафетерия, пытаясь зацепиться за что-то несомненно знакомое и не такое страшное.       В ту ночь небо было особенно тёмным — не просто из-за отсутствия луны, спрятанной под тучами, но потому, что даже сама надежда устала и отступила. Страх медленно стягивал Харуку вниз, как цепи, ржавые, но всё ещё крепкие. Глаза Эндо тогда были… другими. Дикие, хищные, готовые сжечь всё живое, что осмелится подойти ближе. Его прикосновения не утешали — только вызывали пульсирующую боль, металлический вкус крови во рту и жуткое ощущение, что рядом кто-то, кому место не в человеческом обществе, а в холодных стенах психиатрической клиники.       Но теперь… теперь даже его прикосновения становятся другими: тёплыми, медленными. Пропитанными чем-то, что можно назвать заботой, если бы Харука позволил себе верить в подобные вещи. Шершавые ладони Ямато мягко скользят по щеке, как будто проверяя, не сон ли это. А он сам не двигается — не может. Потому что даже слабое движение может разрушить всю эту сказку, от которой мурашки покрывают кожу. — Конечно… Это никогда не было свиданием… — голос Ямато — шёпот тысяч ветров, словно он боится спугнуть что-то хрупкое. Сакура чувствует, как сердце вдруг срывается с места, стуча в горле, в груди, в висках. Лицо Эндо всё ближе. Слишком близко. — Но, если ты позволишь… это может им стать.       Палец Ямато проводит по его щеке, задерживается на скуле, где кожа всё ещё горячая от предыдущего прикосновения. Эндо словно оставляет следы на его коже: Харука ощущает, как в груди вспыхивает странное тепло. Мягкий стыд, который он ненавидит. Потому что становится до безобразия слабым. Но не может найти в себе силы отстраниться. Не сразу. Дорвавшись до прикосновений, его трясёт от возможности получить больше.       Эндо… он всегда кажется ему странным. Всегда слишком интенсивный, до странности добрый, наблюдательный. Он знает, когда отступить, когда имеет шанс приблизиться немного ближе. Он никогда не трогал Харуку так, как ему хотелось, потому что тогда было нельзя. Сейчас же Сакура плывёт, поддаётся каждому поглаживанию, прикрывая глаза, как кошка в течке — приятно. Нежно. Рваный вздох срывается с их губ одновременно, вызывая у Ямато хриплый смешок. Потому что узнаёт, что его руки могут ранить, а теперь ещё и дарить наслаждение. Он шепчет одним хрустом суставов шеи, что он рядом и всегда будет. Лишь бы Сакура не смотрел в сторону, не уплывал от него слишком далеко, где нет пути назад.       Харуку это злит. До дрожи в пальцах. До тягучей боли в груди. Но он льнёт почти отчаянно ближе, сминая и без того изрядно помятую футболку под пальцами. — Нравится? — мурчаще. С любовью. — С-сука, не смотри на меня так! — слова вылетают сами, как выпущенные из лука стрелы, и он резко отдёргивает лицо, закрывая пылающие щёки ладонями.       Ладони горят, а вместе с ними и всё тело. Ему невыносимо от того, как смотрит Эндо: в его глазах Сакура представляется вселенским чудом. Как будто он достоин крупицы любви. Это кажется ему безумием, но тело всё равно пробивает дрожь. Удовольствие — лучше сухого оргазма. Он задыхается. Воздух выходит с хрипом, неровным выдохом. Пальцы дрожат, словно кожа помнит каждое прикосновение и мягкий взгляд в его сторону. Он хочет, чтобы это прекратилось и он снова стал нормальным, как и до этого. Истеричным, сильным, невозмутимым. Но больше не может. Всё внутри скребёт, взрывается, рвётся наружу. Когда-то он считал, что нет никого, кого стоило бы защищать. Был лишь он и собственные нерушимые идеалы, которые со временем превратили его в щит для защиты кого-то другого.       А ещё хуже — он начинает делиться чем-то сокровенным: страхами и горестями, которые ранее переживал в одиночестве, не думая ни о ком другом. Он рассказывает, как его ненавидели, как он ненавидел себя за мысли о верёвке и постоянном напряжении. Как научился жестоко ухмыляться своему искажённому отражению в зеркале, делая вид, что всё в порядке. Лгал и лжёт до сих пор, потому что всё это кажется до боли привычным и родным.       И всё же Эндо рядом. Смотрит на него так, как никто никогда не смотрел. Так, как будто Харука может стать обычным человеком, способным ломаться и чего-то не понимать. — Сакура, знаешь… я готов ждать тебя целую Вечность, лишь бы ты был готов и дальше быть со мной. И мне неважно, как и где. Потому что я люблю тебя.       Слова падают, как камни с огромной высоты, в самое сердце бурного потока. Ему хочется кричать, заткнуть уши, исчезнуть навсегда, потому что это несправедливо — так просто говорить о любви, когда сам Харука едва может поверить в её существование.       Он просто смотрит на Ямато, как оглушённый. Чувствует, как сердце бьётся в горле, и дыхание сбивается. Его уши вспыхивают. Сакура просто на грани потери сознания, потому как розовых соплей и ванили на один квадратный сантиметр слишком уж много. Он хочет спросить: «А ты говоришь это Такииши тоже?» — но не спрашивает. Потому что боится услышать. — Я не понимаю, почему ты пристаёшь ко мне уже около месяца, хотя у тебя явно есть Такииши! Вы же больше чем друзья, вы знаете друг друга дольше! Почему ты всё ещё здесь? Почему… — голос дрожит, всё на грани крика. — Почему ты продолжаешь, несмотря на всё, что я делаю? На всё, что я говорю? Разве ты не видишь, что я… что я не могу быть с кем-то, потому что, блять, это нихуя не для меня, а?       Но Эндо улыбается. Его глаза светятся мягко, не осуждают, просто смотрят. Харука ненавидит это. Ненавидит, потому что ему хочется плакать и поверить впервые в жизни, что хоть кто-то может без сомнения сказать это. — Ты не понимаешь… Он что-то… совсем другое, чем ты можешь себе представить, — голос Эндо звучит тише, чем обычно, срывается на шёпот, будто боится, что за окном кто-то подслушает. — Такииши Чика — не человек. Он как огонь: яркий, всепоглощающий и… одинокий. Он не создан для того, чтобы кого-то держать за руку. А ты… Ты вызвал и вызываешь во мне то, чего мне не хватало всю мою ёбаную жизнь — мягкость, тепло, нежность. Возможно, я и не любил Чику, понимаешь. Не… нихуя не так. Не по-настоящему. А с тобой… я просто хочу быть рядом. Даже если ты не хочешь — я всё равно хочу остаться. Просто чтобы дышать тем же воздухом, смотреть на тебя… — его голос ломается на последнем слове, и в глазах проступает что-то опасно хищное. — Хотя, если ты опять хочешь спорить… Я бы с радостью использовал свои руки немного иначе… — Н-нет! Хватит ссориться! — взволнованно встревает Сакура, мотая головой, как будто пытаясь стряхнуть с мыслей наэлектризованный воздух, оставшийся после слов Эндо. — Е… если ты… хочешь быть со мной… — он запинается, будто каждое слово даётся ему через игольное ушко. — Мы можем… попробовать. Н-но не рассчитывай на что-то… обыденное. Я не знаю, что делают обычные пары. И я не хочу быть… обычным.       «Потому что ты никогда не станешь таковым».       Он судорожно втягивает воздух через соломинку, и тёплый, приторный вкус молочного коктейля с клубникой кажется внезапно горьковатым. Пальцы дрожат так сильно, что он боится уронить пластиковый стакан прямо на идеально чистый пол кафе, в котором всегда пахнет пыльцой и сладостями. Он даже не смотрит на печенье — оно выглядит слишком рассыпчатым, слишком шатким, слишком… иным. А ещё… он понятия не имеет, что делать дальше. Не знает, как правильно сказать «нет», чтобы не разорвать ниточку, соединяющую его с Эндо, потому что хватит этих херовых чувств. Не знает, как сказать «да», чтобы не пообещать чего-то, к чему он не готов. Всё это как ходьба по тонкому льду, по канату, и от этого внутри поднимается знакомая волна паники, сжимающей горло тугим шарфом.       Он отстраняется, хочет спрятаться за своим привычным щитом отстранённости, но тут чувствует прикосновение. Лёгкое, неуверенное. Тёплая ладонь касается его пальцев, дрожащих от напряжения, и это… не отталкивает. Наоборот — возвращает дыхание. Ладонь Ямато немного влажная, с мозолями у основания пальцев, а на костяшках видны белёсые следы старых шрамов. Почему-то это не пугает, лишь завораживает. — Хэй, ну что ты, котёнок… Успокойся, — шепчет Эндо. Его голос ровный, даже мягкий, как любимый плед. — Я тоже не знаю, как… это вся хрень работает. Но разве мы не можем просто делать то, что приятно нам обоим? Без давления. Без спешки. Просто… быть собой, ладно? — он чуть сильнее сжимает холодную ладонь Харуки, пытаясь согреть её своим теплом. — И… пожалуйста, отпусти уже этот стакан, пока он не превратился в оружие массового поражения, глупышка.       Сакура с трудом разжимает пальцы. Он прячет лицо под чёлкой, будто в ней можно укрыться от мира. За окном шумит машина, вдалеке кто-то кричит ребёнку возвращаться домой — и всё это кажется слишком громким, слишком настоящим. Будто реальность специально пытается напомнить: да, это правда. Да, это ты. И дома своего у тебя нет.       Он поднимает взгляд. Ямато дует на его пальцы, тёплое дыхание щекочет кожу, отгоняя ледяное напряжение. Он хмурится, бормочет что-то недовольно, как будто Сакура — не его будущий партнёр, а ребёнок, откусивший слишком холодное мороженое. — Ты сейчас выглядишь… необычно, — выдыхает Сакура. Его голос дрожит, почти теряется в воздухе между ними. Он и сам дрожит, готовый переломиться веточкой от дуновения ветерка. — Что, как будто я внезапно превратился в этого вашего Умемию? — шутит тот, и в глазах снова появляется тёплый отблеск. Он не боится казаться глупым — и в этом есть что-то спасительное. Он показывает Харуке, что быть собой — тоже можно. — Мы просто… начали встречаться, Сакура. Только что… Э… Это не делает нас другими людьми. Это не значит, что тебе нужно сразу всё знать, — продолжает Ямато и, склонив голову, прячет свою руку в ладонях Харуки, сравнивая размеры пальцев, кожу, форму ногтей. — Всё будет почти так же, как раньше. Только, может быть… теплее. И больше моих сообщений, понимаешь?       И вдруг, совершенно неожиданно даже для самого себя, Сакура резко наклоняется вперёд, хватает его за ворот дорогой, почти дурацкой рубашки с винтажными принтами, и притягивает к себе. — Закрой хлебало, блять.       Целует. Быстро. Спонтанно. Как будто хочет поставить галочку и тут же исчезнуть. Он отстраняется мгновенно, лицо горит почти панически, и он съёживается под столом, словно надеется, что пол его просто проглотит. Он готов попрощаться с жизнью прямо сейчас.       Ямато в ступоре. Он моргает. Его глаза всё ещё чуть округлены, а пальцы едва касаются губ — он пробует вкус молочного коктейля, смешанный с теплом чужих губ. — Это было то, о чём я думаю?.. — спрашивает он медленно, словно слова могут спугнуть хрупкий момент напряжения между ними. — Н-ну… я не знаю, о чём ты подумал… — из-под стола доносится тихое бормотание, а на диване перед ним сидит перекрученный в узел комок смущения. — Н-но… Это был, типа… п-поцелуй. Я видел, как пары так делают… Это нормально, да?..       Эндо не может удержаться от зубастой улыбки. Она медленно распускается на его лице, как бутон тёплого апрельского цветка. — Ну вообще-то… так не целуются, Сакура-чан, — мурлычет он, и его голос становится особенно мягким, почти бархатным. Соблазнительным до тошноты. — Мы можем научиться… правильно целоваться. Потом. Если ты захочешь.       Он встаёт и мягко опускается рядом, укрывая собой Сакуру от внешнего мира. Его рука осторожно отодвигает прядь волос, пряча раскрасневшееся лицо. Харука дрожит, сжимая в руках подушку с дивана рядом, будто она — это единственное, что не даст ему утонуть. — Эй… — Эндо наклоняется, и его лоб касается лба Сакуры. — Ты не сделал ничего плохого. Я… Я рад, что именно ты первый, кто это сделал. Приятно…       Сакура медленно льнёт к его шее, почти хнычет от перенапряжения, и Ямато обнимает его — крепко, но бережно. Их бёдра соприкасаются, и это странное, новое чувство — совсем не как дружеское прикосновение. Оно пульсирует где-то под рёбрами, тепло и безысходно. Венки на руках Эндо бьются, как живая карта, в которой Харука видит путь к наслаждению. Сакура застывает, будто в первый раз осознав: он сейчас не один. Он разделяет момент первого неловкого поцелуя с кем-то, кто может разговаривать с ним не только кулаками, но и грёбанным языком.       Они сидят в тишине, нарушаемой только их тяжёлым, сбивчивым дыханием. Проходит ли час или всего несколько минут — им неведомо. Всё будто растворилось в вязком, почти медовом ощущении покоя, сотканном из тепла друг друга и липкого летнего воздуха, с которого, наконец, спала дневная жара.       Сакура отстраняется первым. Он сонно зевает, щурясь, и хмурится, наткнувшись взглядом на обжигающе нежное выражение лица Эндо. Странное, совсем иное. Словно бы безумие и гордость за силу растворились, уступив место чему-то неизведанно новому. — Я сейчас вырублюсь, так что… давай-ка я пойду домой? Отличная идея, правда? — он неловко убирает руки, запоздало пытаясь пригладить несуществующие складки на рубашке Эндо, словно его прикосновения оставляют на нём нечто большее, чем отпечатки пальцев. — Ну, если ты этого хочешь… Но сначала… — Ямато мягко берет его лицо в ладони, пальцы ложатся на скулы так осторожно, будто боится разбудить хрупкий сон. Он склоняется ближе, касаясь своим лбом лба Сакуры. Снова смотрит в глаза, пылая всеми оттенками счастья. — Закрой глаза.       Тёплый ветер играет в кронах деревьев, снаружи мерцают уличные фонари, и всё вокруг кажется каким-то слишком идеальным и сказочным. Мир сужается до этого дыхания, этого прикосновения, до того, как губы Ямато касаются его губ.       Сначала — лишь намёк. Едва-едва. Как будто ветер тоже умеет ошибаться и целовать его за Ямато. Но через секунду Эндо приникает ближе, с той самой незнакомой дрожью в пальцах, что выдают настоящее, почти мучительное волнение. Губы обветренные, мягкие, чуть потрескавшиеся — от волнения или от жары — и на вкус… на вкус, как что-то до боли знакомое. Как цитрусы и клубничный милкшейк, как капля крови, проклюнувшаяся на прикушенной губе, как всё лето, пронесшееся за секунду.       Харука дёргается к нему ближе, дрожащими пальцами вцепляется в его плечи, теряя опору в себе самом. Из его горла вырывается тихий, странный звук — где-то между всхлипом и стоном. Это слишком — и слишком мало. Ямато облизывает его губы и непроизвольно кусает нижнюю отчего та трескается и кровоточит, оставляя на губах вкус живого, настоящего тепла.       Воздух между ними дрожит. Они тяжело дышат друг другу в лицо. Кажется, весь мир теперь — это прикосновение, и оно размывается, становится миражом, когда они отстраняются. Вселенная яркая, искрящаяся, полная чего-то светлого. Не похожая на то, что была когда-то раньше. Глаза Сакуры блестят, словно в них отразилось ночное небо. Он будто пьяный — губы припухли, движения медленные, взгляд стеклянный. Он не думает. Он пытается действовать на инстинктах. — Ты выглядишь так, будто впервые кончил, смотря порно… — начинает Ямато с дурацкой усмешкой, но договорить не успевает: рука Сакуры внезапно взлетает вверх и точно попадает по его подбородку. — Просто. Заткнись. Помолчи несколько минут и дай мне собраться, блять, с ёбаными мыслями, которые теперь похожи на сироп, — голос у него хриплый, сорванный, но твердый.       Он поднимается с дивана, берет печенье, сует его в карманы, хватает наполовину оставшийся коктейль и выходит прочь, гордо и неспешно, будто не хочет показывать, как подгибаются колени. Его щеки горят, как костер на закате. Когда Ямато догоняет его, бормоча что-то идиотское и добродушное, всё кажется снова нормальным — настолько, насколько это возможно после их первого поцелуя… — Ты говорил, что не будешь торопить наши отношения. А теперь провожаешь меня до дома? — спрашивает Сакура, прищурившись с недоверием. Они идут знакомой дорогой по району Бофурин, а ночь медленно накрывает город лёгким одеялом. — Я должен убедиться, что ты не упадёшь от счастья — у тебя такое дурацкое выражение лица, что я просто не могу не… — он уклоняется от очередного удара, перехватывает его руку и переплетает их пальцы, идя как ни в чём не бывало совсем рядом. — Просто позволь мне сделать тебя хоть немного счастливее. Ещё немного. Я жаден до твоего счастливого личика.       Харука ничего не отвечает. Он отворачивается. Лёгкий ветерок играет краем его футболки, на коже — мурашки, но не от холода, а от чего-то… внутри. Фонари освещают улицу золотистым светом, а в голове вдруг всплывает образ поломанных фонарей города, мыслей в пепле, и того, как его товарищи, все вместе отстраивали всё заново. Апокалипсис может забыться. Но та ночь останется в его памяти навсегда.       Потому что Эндо оплетает его своей конечностью, не желая отпускать. Как-то это всё… Слишком уж резко. — О чем ты думаешь? — спрашивает Ямато, смотря вверх, на беззвездное небо. Его кудри развевает ветер, и Харука снова кривится, наблюдая за его профилем. — Я вспоминаю ту ночь, когда ты впервые сказал, что влюбился в меня. Твоя улыбка была ещё глупее моей, когда я согласился остаться рядом. А ещё, ты похож на городского сумасшедшего… Ну, это так. Между прочим. — Это был первый раз, когда кто-то дорогой мне не проигнорировал мои чувства! Ты мог бы отвергнуть меня — Такииши делал это не раз, но ты… ты выбрал не прятаться. Ты — особенный, Харука, — Ямато замолкает, прикусив губу. Он отворачивается, и его спина почти болезненно напряжена. Боится его реакции?       Сакура лишь громко вздыхает и совсем неловко, сдержанно, шепчет: — Знаешь… ты можешь звать меня по имени. Ну, типа… Официально. Тыры-пыры, все дела… Парочки ванильные… — Правда?! Тогда и ты зови меня Ямато! Когда ты так делаешь — я будто теряю голову, честно. И ещё… я очень, очень люблю тебя, Харука! — Какой же ты идиот… Ямато, — Сакура опускает взгляд, пряча лицо, которое снова наливается краской. Его губы дрожат, но он не против. Он не хочет, чтобы этот момент закончился. Когда-нибудь он сможет сказать эти слова в ответ. Не потому, что наберётся смелости, а потому что поймет — он на своем месте.       Эта мысль вызывает лёгкую, тёплую улыбку на его лице. И Ямато, конечно, снова говорит, что влюблён в самого красивого парня во всей вселенной. — Ага. Только при моих идиотах мне в любви не признавайся, а то они тебя убьют… — тяжёлый, страдальческий вздох. — Ну и меня за компанию.