Не отпущу

Она не помнила, когда в последний раз её пальцы касались клавиш рояля. Два дня назад музыка, её единственный верный спутник, замолчала в ней. Звуки рассыпались, превратившись в какофонию ужаса, эхом отзывающуюся в пустой черепной коробке. Комната, когда-то наполненная мелодиями Дебюсси и Шопена, превратилась в гнетущий мавзолей, а она – в его безмолвную пленницу. Солнечный свет, проникающий сквозь неплотно задернутые шторы, казался не ласковым лучом надежды, а жестоким прожектором, высвечивающим каждую трещинку в её душе. Попытка… Даже выговорить это слово казалось кощунством, осквернением всего святого, что ещё оставалось внутри. Это было не просто физическое нападение, это была ампутация – отсечение части её личности, её уверенности, её права на безопасный мир. Она чувствовала себя лоскутным одеялом, сшитым из оборванных воспоминаний, с дырами там, где когда-то были радость и беззаботность. Она лежала на кровати, скорчившись в позе эмбриона, словно пытаясь вернуться в безопасное лоно матери. Но даже там, в глубине своего сознания, её преследовал страх, липкий и всепроникающий, словно нефть, растекающаяся по её телу, отравляя каждую клетку. Не было сил даже пошевелиться, не то что говорить или думать. Восемь телохранителей. Слишком много, чтобы быть друзьями, слишком мало, чтобы быть щитом. До нападения их присутствие казалось гарантией безопасности, символом её высокого статуса. Теперь они были живым укором, постоянным напоминанием о её уязвимости, о том, что даже с их защитой она не смогла избежать кошмара. Они стояли в отдалении, у стен, словно призраки, облаченные в строгие костюмы, их лица – непроницаемые маски профессионализма. Их молчание давило сильнее крика. Их работа – защищать её, её жизнь, её тело, её покой. И они провалились. Чувство вины, холодное и липкое, окутывало их, словно саван. Чан хмурил брови, словно пытаясь разгадать сложную головоломку. Его лицо, обычно выражавшее уверенность и решительность, сейчас было испещрено морщинами беспокойства. Он был профессионалом, привыкшим к четким инструкциям и выполнению задач. Но эта ситуация выходила за рамки его компетенции. Он не знал, как "починить" сломанную душу. – Мы должны что-то сделать – прозвучал его голос, грубый и усталый, как скрип старой двери. Это была не просьба, а приказ, адресованный самому себе. Минхо вздохнул и потер переносицу. Его лицо выражало смесь раздражения и сочувствия. Он всегда считал Элизабет надменной и капризной, но сейчас, глядя на нее в этом состоянии, он чувствовал укол вины. – Она сама не пойдет никуда – проворчал он, бросив взгляд в сторону кровати. Элизабет казалась невидимой, словно растворилась в тени. – Она вообще ни на что не реагирует. Чонин молчаливо наблюдал за происходящим. Его лицо выражало скорее растерянность, чем сочувствие. Он только недавно закончил академию и еще не успел привыкнуть к жестокой реальности своей работы. Ему казалось, что он попал в дурной сон, из которого никак не может проснуться. Между ними не было дружбы, только профессиональная солидарность и общее чувство вины. Они были частью механизма, созданного для защиты Лиз, и этот механизм дал сбой. Их задача – оберегать, а не утешать. Но в данном случае им приходилось играть роль психологов, врачей и нянек – всё в одном флаконе. Они чувствовали себя некомпетентными, беспомощными, словно оказались в чужой игре, правил которой не знают. В этой тягостной паузе созрело решение: уговорить девушку на визит к психологу. Это был жест отчаяния, попытка хоть как-то исправить ситуацию и снять с себя часть ответственности. Они надеялись, что профессионал сможет сделать то, что им не под силу – вернуть Элизабет к жизни. Сынмин, до этого молчавший, вдруг произнес, глядя в окно: – Мы должны уговорить её. Иначе это будет продолжаться вечно. Он редко говорил, предпочитая действовать. Но в этот раз его голос звучал особенно твердо, словно он вынес приговор. Да, они должны были это сделать. Ради нее, ради себя, ради компании. Иначе их всех ждало будущее, полное упреков и сожалений. Так родился план — холодный, прагматичный, лишенный искренней заботы, но направленный на достижение общей цели: вернуть Элизабет в строй. Напряжение после спонтанного решения уплотнилось, как передержанное варенье, но теперь это напряжение имело направление. Хан решил нарушить тягостную тишину, обращаясь прямо к Чану. Его слова хлестнули по нервам, словно ледяной ветер: – Чан, а что, если она вообще сломается? Тогда что? Компания нас живьем сожрет. Скажут, мы не уследили, мы не обеспечили… Чан раздраженно одернул его, но голос смягчить не смог: – Будет, как будет. Сейчас главное – её состояние, а не наши задницы. Хуже станет – это уже наша прямая ответственность. Чанбин, словно размышляя вслух, добавил, качая головой: – Знаете, она всегда была такой… неприступной, словно построила вокруг себя Китайскую стену. Как снежная королева. Никому не доверяла, всех держала на расстоянии. Может, поэтому и случилось… Не было рядом никого, чтобы закрыть её собой. Мин стоял у окна, спиной к остальным. За этой каменной маской, отточенной годами службы, скрывалась буря эмоций, с которой он яростно боролся. Он снова и снова переживал тот день, ту секунду, когда его внимание ослабло, когда рухнула система защиты, которую он лично выстраивал. - «Ненавижу это чувство. Ненавижу себя за это. Должен был предвидеть. Должен был защитить. Это моя работа. Но я… Я провалился. И эта чертова вина будет преследовать меня до конца дней. Я не позволю этому сломать её» Хенджин, не замечая нависшей атмосферы, продолжал гнуть свою линию, словно заезженная пластинка: – Послушайте, не понимаю всего этого. Она – просто клиент. Наша задача – обеспечивать её безопасность, а не быть её сиделками. Если ей нужна помощь – пусть нанимает психолога. А нам надо думать о том, как предотвратить повторение… Выставить посты, проверить маршруты, увеличить количество охраны. Вот, что мы должны делать! Чан, скрипнув зубами, резко повернулся к Джину, прошивая его взглядом. В его голосе зазвучала сталь: – Заткнись, Хен. Здесь речь идет о человеческой жизни, а не о дыре в системе безопасности. Понял? Или тебе напомнить, кто тут главный? Разговор оборвался. Все в комнате чувствовали, как сгущается атмосфера, ощущая не только груз профессионального провала, но и что-то более личное, более неприятное. Это было чувство вины перед той, которую они не любили. Они не понимали её. Взбалмошная, своенравная, привыкшая получать все, что хотела… Она казалась им избалованной принцессой, не знающей цены жизни. И теперь, глядя на её сломанное состояние, они испытывали не столько сочувствие, сколько злость – на неё, на себя, на сложившиеся обстоятельства. - «Она всегда смотрела на нас сверху вниз, словно мы – просто прислуга, мебель, а не люди. Теперь что? Сейчас я вижу в её глазах только одну пустоту. Пустоту и страх. И это меня пугает… Бесит» - разрывался внутри Чонин. - «Мне плевать на ее страхи. Мне плевать на ее боль. Хочу только, чтобы все закончилось. Надоело смотреть на это. Да, и чтобы компания перестала мне выносить мозг, говоря, что «необходимо сгладить репутационный риск», а я мог вернуться к нормальной работе» - думал Хан. Чан, нарушая угнетающее молчание, глухо процедил, глядя в окно, словно выискивая там ответы: – Мы её уговорим. Она должна поговорить с этим доктором. Ради нас. Эта фраза, как камень, упала в болото их общего смятения. "Ради нас" – звучало эгоистично, но честно. Они хотели облегчить свою ношу, загладить вину, исправить ошибку. И если для этого нужно было заставить Элизабет пойти к психологу, они это сделают. Сочувствие, впрочем, не чувствовалось в их голосах. Их разговоры часто вращались вокруг протоколов безопасности, планов эвакуации и потенциальных угроз, но теперь в них просачивалась толика неуверенности и тревоги. Ликс все чаще задавал вопросы, которые выдавали его беспокойство. Минхо, часто высмеивавший «эмоциональную чушь», стал более сдержанным и задумчивым. Сынмин, казалось, еще больше ушел в себя, словно строил вокруг себя непробиваемую стену молчания. Решение уговорить Лиз на сеанс с психологом казалось единственным логичным шагом, но они не могли не задаваться вопросом – достаточно ли этого? Вернет ли это ей похищенную душу? Смогут ли они, в конце концов, искупить свою вину? В какой-то момент Феликс, оторвавшись от разглядывания своих ботинок, предложил: – Может, нам поискать чего она любит? Ну, там, цветы, еда? Может, это поможет растопить лед? Чан смерил его удивленным взглядом. – Ты серьезно? После всего этого? Сейчас не время для сантиментов. Мы здесь не для того, чтобы нянчиться с ее чувствами. Есть дело. Ликс тут же замолчал, словно съежившись под его взглядом. Но идея прочно засела в головах телохранителей. Найти что-то, что хоть немного вернет девушку к жизни. Зацепиться за какую-то мелочь, чтобы вытащить её из пучины отчаяния. Так началась их подготовка к встрече с доктором Рейес. Они не знали, чего ожидать, но были готовы к любому развитию событий.

***

Тишина, повисшая в воздухе после согласия Элизабет, казалась тяжелее, чем её отказ. Чан облегчённо выдохнул, но в его взгляде не было ничего похожего на радость. Скорее — облегчение от того, что трудный этап позади. Самая тяжелая часть. Но трудности только начинались. – Хорошо. Тогда я свяжусь с доктором Рейес и договорюсь о встрече. Как насчет завтра? Утром? – спросил он, стараясь сохранить в голосе ноты профессионализма. Лиз, отвернувшись к стене, безразлично пожала плечами. Ей было все равно. День, утро, психолог – бессмысленные детали, не имеющие никакого значения. – Хорошо. Завтра утром, тогда - продолжил Чан и замолчал, не зная, что сказать дальше. Ликс вдруг почувствовал неловкость. – Может, вам что-то нужно? Чтобы, ну, избежать лишнего стресса? Что-то для… для удобства? Может, подушку помягче? – выпалил Феликс, за что тут же поплатился испепеляющим взглядом Чана. В его голосе прозвучало что-то похожее на заботу, что было совершенно не в его стиле. - «Что я несу? Какая ещё подушка? Нужно заткнуться. Забыл совсем, где и с кем сейчас нахожусь» Девушка проигнорировала его слова. Вместо ответа она лишь лениво указала пальцем на прикроватную тумбочку, где лежали её лекарства. – Их надо забрать… И… Я хочу принять душ – почти шёпотом произнесла Элизабет, словно выдавливая из себя каждое слово. Чан тут же кивнул, расценив это как положительный знак. – Мин, помоги ей. Хан, собери лекарства. Я договорюсь об усиленной охране. Мы должны обеспечить ей безопасность. Он вышел из комнаты, оставляя Лиз и Сынмина наедине. Ей нужно личное пространство, что-то изменить.

***

Оставшись наедине с Лиз, Мин приблизился к ней и осторожно помог сесть на кровати. Он чувствовал, как дрожит её тело. Он видел, как тяжело ей даётся каждое движение. – Держитесь, – тихо сказал он, почти касаясь её плеча. Он повёл её в ванную комнату, поддерживая под руку. Девушка шла, словно во сне, заплетающимся шагом, не говоря ни слова. У двери в ванную он остановился и посмотрел ей в глаза. – Вам нужна помощь? – спросил он. Лиз покачала головой. – Нет. Я сама. Мин кивнул и закрыл за ней дверь. - «Надеюсь, этот душ смоет с неё хоть часть грязи… Хоть часть боли… Хоть часть этого чертового страха. Я чувствую себя словно каменная статуя, бесполезная» Он остался стоять у двери, словно прикованный, охраняя её от всех опасностей мира. Пока девушка принимала душ, Минхо обзванивал своих людей, согласовывая детали предстоящей поездки. Ему нужно было всё держать под контролем. Нельзя было допустить ни малейшей ошибки. Элизабет должна чувствовать себя в безопасности. Хотя бы сейчас. Он договорился об усиленной охране, проверил маршрут, связался с доктором Рейес, подтверждая время встречи. Он делал всё, что было в его силах, чтобы облегчить её страдания. Но он знал, что этого недостаточно. Ей нужна не только защита, но и помощь. Настоящая помощь, которую он не мог ей дать.

***

Когда девушка вышла из ванной, лицо её было немного посвежевшим. Она, конечно, не была такой, какой прежде, но всё же появилась слабая надежда. Она оделась в простую одежду и молча посмотрела на Сынмина. – Я готова – прошептала она. Мин кивнул. Пришло время ехать к доктору Рейес.

***

Кабинет доктора Рейес, куда их привела охрана, оказался неожиданно светлым и уютным. Это был контраст с её внутренним миром. Большое окно открывало вид на небольшой, но тщательно ухоженный сад, где ярко цвели розы. Воздух был наполнен лёгким ароматом лаванды и чего-то ещё, неуловимого, успокаивающего. Но даже этот оазис спокойствия не мог заглушить бурю, бушевавшую в душе Элизабет. Он словно говорил: «Попробуй, почувствуй себя в гармонии». Лиз переступила порог кабинета, чувствуя себя, как преступник, входящий в зал суда. Она ощущала на себе взгляды Феликса и Минхо, стоявших позади неё, словно каменные изваяния. И взгляд доктора Рейес, мягкий, изучающий, проникающий сквозь все её защитные барьеры. Доктор Рейес, женщина с седыми волосами и лицом, испещрённым морщинками, каждая из которых, казалось, хранит в себе историю, поднялась из-за стола и приветливо улыбнулась. – Здравствуйте, Элизабет. Я рада, что вы пришли – произнесла она тихим, успокаивающим голосом. Лиз, не отвечая на приветствие, просто села в кресло, расположенное напротив стола доктора Рейес. Кресло было мягким и удобным, но она ощущала себя на электрическом стуле, ожидая мучительной казни. - «Что она будет делать? Задавать вопросы? Пытаться проникнуть в мой разум? Я не хочу ничего рассказывать. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Лучше уйти» Феликс и Минхо заняли свои позиции у стены, словно часовые, охраняющие покой своей подопечной. Минхо, как всегда, хмурился, словно подозревал, что в этом тихом кабинете скрывается какая-то опасность. Феликс, напротив, выглядел спокойным и собранным, но девушка чувствовала, как напряжено его тело. Доктор Рейес, не торопясь, села в кресло напротив Элизабет и выдержала паузу. Она дала ей время освоиться, привыкнуть к обстановке, почувствовать себя в безопасности. Хотя, какая безопасность могла быть в её положении? – Элизабет, я понимаю, что вам сейчас очень тяжело – начала Доктор Рейес, нарушив тишину. – Я понимаю, что вы пережили ужасный опыт, и вам трудно говорить об этом. Элизабет почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она снова ощутила ту беспомощность, тот страх, тот ужас, который преследовал её каждую секунду. – Я не хочу говорить, – прошептала она, с трудом сдерживая рыдания. – Я хочу всё забыть. – Я знаю – ответила Доктор Рейес. – Но иногда, чтобы забыть, нужно сначала вспомнить. Пережить это заново. Но вы не обязаны делать это в одиночку. Я здесь, чтобы помочь вам. Я могу помочь. Доктор Рейес протянула руку и дотронулась до руки девушки. Её прикосновение было лёгким и тёплым, но та отдёрнула руку, словно обожглась. Лиз закрыла лицо руками. – Я не знаю, о чём говорить. Что я могу рассказать? О том, как меня чуть не изнасиловали? Об этом всем? – сквозь слезы всхлипывала она. – Я ничего не чувствую, кроме пустоты. Словно кто-то вырвал из меня душу. Я ничто. – Пустота – это тоже чувство, Элизабет. Чувство потери, боли, страха… Чувство, что ты больше не контролируешь свою жизнь, но так быть не должно. Доктор Рейес вынула из ящика стола небольшую шкатулку и открыла её. Внутри лежало несколько разноцветных камешков. – Возьмите любой из них, Элизабет. Тот, который вам понравится. Лиз подняла голову и посмотрела на камешки. Они были разных цветов, форм и размеров. Она никогда не верила вовсю эту эзотерическую чушь. – Это всё бессмысленно. Никакие камни не помогут – устало произнесла девушка. – Может быть – ответила Доктор Рейес. – А может быть, и нет. Просто попробуйте. Выберите тот, который откликается в вас хоть что-то. Доверьтесь интуиции. Элизабет, словно заворожённая, протянула руку и взяла один из камешков. Это был небольшой, гладкий камень тёмно-синего цвета, напоминающий ночное небо. – Что вы чувствуете? – спросила Доктор Рейес. Лиз пожала плечами. – Ничего. – Посмотрите на камень внимательно, – продолжала Доктор Рейес. – Что он вам напоминает? Какие вызывает ассоциации? Элизабет снова посмотрела на камень. И вдруг… - «Небо… Ночь… Звёзды… Они такие далёкие и холодные, но такие красивые. Они сияют даже во тьме. Может быть, и я смогу снова засиять? Может быть, и во мне ещё есть свет?» Девушка крепко сжала камень в руке. Повисла тишина. Доктор Рейес ждала. Так закончилась первая часть этого непростого путешествия. Сжатый в руке камень был прохладным, почти обжигающим. Но Элизабет не отпускала его, словно это был последний якорь, связывающий её с миром. Этот темно-синий цвет напоминал ей не о ночном небе, как предполагала доктор Рейес, а о её любимой тубе аквамарина – цвете бесконечной морской глубины, цвете грёз, цвете свободы. Раньше, до… той ночи, её палитра искрилась всеми оттенками радуги, отражая её бурлящую жизнь. Теперь же краски поблекли, превратившись в серый хаос, и только этот аквамарин, словно уголёк тлеющей надежды, напоминал о том, кем она была. - «Художница… Я больше не художница. Мои руки больше не создают красоту, они лишь дрожат от страха. Мой взгляд больше не видит вдохновение, он лишь ищет опасность. Я потеряла свой талант, свою страсть, свою душу» Она вспомнила свою последнюю выставку – яркий калейдоскоп цветов и форм, отражающий её оптимизм и веру в мир. А теперь… Теперь её полотна были бы залиты черной краской, символизирующей её внутреннюю тьму. Доктор Рейес, заметив её задумчивый взгляд, тихо спросила: – О чём вы сейчас думаете, Элизабет? Девушка вздрогнула, словно её застали за чем-то непристойным. – Ни о чём – прошептала она, опуская взгляд. – Иногда молчание говорит громче слов – ответила Доктор Рейес. – Я вижу, что этот камень вызвал у вас какие-то воспоминания. Какие? Лиз колебалась. Ей было трудно делиться своими мыслями, своими чувствами. Она привыкла держать всё в себе, скрываясь за маской безразличия и надменности. – Он напоминает мне о краске – наконец произнесла она, словно выдавливая из себя каждое слово. – О цвете, которого больше нет в моей жизни. – Цвет можно вернуть – мягко ответила Доктор Рейес. – Нужно только найти способ снова увидеть его. Она открыла глаза и будто посмотрела на Элизабет новым взглядом. Кажется, до психолога начало доходить. Доктор Рейес встала и подошла к книжному шкафу, стоявшему в углу кабинета. Она долго рылась в нём, а затем достала небольшую книгу и протянула её девушке . – Посмотрите на это – сказала она, кладя книгу на столик рядом с девушкой. На обложке книги было изображено поле маков, залитое солнцем. Яркие красные цветы словно танцевали на ветру, наполняя картину жизнью и энергией. Лиз посмотрела на книгу и почувствовала, как в её душе пробуждается что-то давно забытое. Красный цвет… Цвет страсти, цвет любви, цвет жизни. - «Маки… Они такие красивые, такие яркие… Я рисовала их много раз… Но теперь… Теперь я не могу даже смотреть на них. Они напоминают мне о крови, о боли, о смерти» Элизабет отвернулась от книги, словно боялась, что её красота обожжёт ей глаза. – Я не могу – прошептала она. – Я не могу смотреть на цветы. Они напоминают мне о том, чего я лишилась. – Я понимаю – ответила Доктор Рейес. – Но, может быть, стоит попробовать? Может быть, эти цветы помогут вам вспомнить о том, что вы любите, о том, что приносит вам радость. Может быть, они помогут вам снова почувствовать себя художницей. Она замолчала, давая девушке время подумать. Минхо и Феликс, как всегда, молча наблюдали за происходящим. Они не понимали, что происходит в голове у Элизабет, но видели, что она реагирует на слова доктора Рейес. - «Цветы, книги… Что за ерунда? Лучше бы дали ей пистолет и научили защищаться. Это было бы полезнее, чем вся эта сентиментальная чушь" - не понимал Минхо. - «Я просто надеюсь, что ей это поможет. Художница… Я и не знал, что она рисует. Странно, что она так от этого отгородилась.» - думал Феликс. Элизабет, с усилием пересиливая отвращение, снова посмотрела на книгу с маками. И вдруг её взгляд зацепился за что-то. В самом углу картины, за маками, виднелось небольшое поле васильков – нежных голубых цветов, словно осколки неба, упавшие на землю. Васильки… Они напомнили ей о её маме. Она любила эти цветы и часто приносила их ей в детстве. Они росли у них на даче. Улыбка. Какая-то невидимая сила стерла ее с ее лица. Она словно помертвела. - «Васильки… Моя мама… Как давно это было… Кажется, в другой жизни. Почему это всё так больно?» Доктор Рейес, заметив её реакцию, тихо спросила: – Что вы сейчас чувствуете, Элизабет? Что вам напоминают эти васильки? Лиз замолчала, пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями. Она взяла камень аквамаринового цвета в свою руку и начала водить пальцем по его поверхности. – Они напоминают мне о моей маме – наконец ответила она, и её голос дрогнул. – Она любила эти цветы. Она всегда говорила, что они похожи на мои глаза. – И что вы чувствовали, когда она дарила вам васильки? – спросила Доктор Рейес, стараясь не давить на неё. – Радость… Счастье… Защиту – прошептала девушка, и слезы потекли по её щекам. – Я чувствовала себя в безопасности рядом с ней. Она всегда защищала меня от всех бед. – А сейчас вы чувствуете себя незащищённой? – спросила Доктор Рейес. Лиз кивнула, не поднимая головы. – Я боюсь. Я боюсь всего. Я боюсь, что это повторится. Что кто-то снова попытается причинить мне вред. Что я снова буду беспомощной. Доктор Рейес встала и подошла к девушке. Она села на корточки рядом с ней и взяла её за руку. – Я понимаю ваш страх – сказала она. – Но вы не одиноки. Вы сильная. И вы не позволите этому случиться снова. Вы не позволите страху сломать вас. – Но как? – прошептала Элизабет, глядя на Доктора Рейес полными отчаяния глазами. – Как я могу перестать бояться? Как я могу снова почувствовать себя в безопасности? Доктор Рейес улыбнулась и вытерла её слёзы. – Мы научимся этому вместе – ответила она. – Шаг за шагом. День за днём. Мы будем бороться со вашим страхом, пока он не исчезнет навсегда. Доктор Рейес достала из кармана небольшую кисточку для рисования и протянула её девушке. – Возьмите это – сказала она. – Это ваша кисть. Она напоминает вам о том, кто вы есть. О том, что вы – художница. О том, что вы способны создавать красоту. Никогда не забывайте об этом. Элизабет посмотрела на кисть и медленно взяла её в руки. Она почувствовала что-то странное. Будто в её тело снова вернулся ток жизни. Минхо и Феликс переглянулись. Они видели, что с девушкой происходит что-то важное. Что она начинает меняться. - «Что за бред? Какая ещё кисть? Это что, попытка вылечить её рисованием? Глупость какая-то… Хотя, если это поможет, то я только за» - недоумевал Хо. - «Мне кажется, что это имеет смысл. Она художница. Это – её жизнь. И может быть, через рисование она сможет вернуться к себе» Элизабет сжала кисть в руке и посмотрела на Доктора Рейес. В её глазах появилась слабая надежда.