Endless

Доктор Пак сидит в своём кабинете и пьёт кофе из чашечки японского фарфора. За 20 минут до полудня он каждый день садится в свое любимое кресло, наливает любимый напиток и наслаждается любимой газетой с последними новостями. Иногда на бумагу падали лучи солнца, что не могло не радовать, а иногда за окном стучал дождь, превнося умиротворение в тишину кабинета. Доктор умел радоваться мелочам. Иначе с его работой можно сойти с ума. Но сегодня что-то было иначе. Это прослеживалось ноткой напряжённости, что еле заметно витала в воздухе. Нечуткий взор её бы и не заметил. В противном случае, стоило бы проследить за самим доктором - он все эти 20 минут не перелистнул ни одной страницы. Может быть, даже не отвел взгляда от одной первой статьи. Мужчина вздохнул, косясь на настенные часы, что неумолимо приближались к 12 часам. Совсем скоро ему придётся идти на сеанс с новым пациентом. Отказаться нельзя, но согласится тоже язык бы не повернулся. Доктор Пак был опытным психиатром с годами практики с особо опасными преступниками. Несмотря на контингент, свою работу он любил. Ему всегда было интересно понять, что же творилось в головах этих людей, что они шли на такие бесчеловечные поступки. Но вот новеньких он не очень жаловал - всегда был риск, что пациент не пойдет на контакт, а, чтобы его установить, могут уйти годы. Железным терпением с каждым годом пользоваться становилось все труднее. Но вот до верхней цифры циферблата осталось ровно 2 минуты, и чашечку с газетой пришлось оставить на столике. Вместо них в руки уложена увесистая папочка с делом, в карман отправился неизменный блокнот со сменными страницами. Доктор Пак запирает кабинет и уходит на этаж ниже, где располагались покои для сеансов, все до тошноты одинаковые. Мужчина в халате останавливается у двери и против воли на пару секунд задерживает дыхание. Когда он познакомился с делом, то был практически уничтожен жестокостью совершенных преступлений. Как можно было так поступить... впрочем, его целью и было это узнать. Дверь в кабинет открывается, и доктор видит уже привычный интерьер: бежевые стены с какими-то абстрактными картинами, два белых кресла друг напротив друга, одно из которых измазано синей краской в уголке, да маленькое окошко с железной решеткой снаружи. Ничего лишнего. В кресле с пятном уже сидел его пациент. Парень лет 25 с выцветшими фиолетовыми волосами, скучающе болтал ногой и смотрел на небо за окошком, да игрался пальцами с краем белой футболки, которую выдавали всем заключённым в психиатрической лечебнице. - Добрый день, - обращает внимание на себя доктор, закрывая за собой дверь и обмениваясь взглядом с охранником, что остался стоять снаружи. - Ли Минхо-ши. Парень откидывает голову назад, вместо того, чтобы повернуть её, смотрит вверх ногами на доктора и одаривает его кривой улыбкой. Мужчина проходит к своему креслу, поправляет халат и садится. Пациент, наконец, возвращает голову в естественное положение и смотрит пристально, не переставая улыбаться. Доктор к такому уже привык, поэтому спокойно достает блокнот, проверяет, чтобы ручка писала, и только после этого смотрит в ответ. - Меня зовут Пак Мунхи, я буду твоим лечащим врачом. Не волнуйся, все, о чем мы будем говорить... - Не выйдет за пределы этой комнаты. Я знаю, - прерывает его парень чарующим, словно у сирены, голосом и легонько кивает головой. - Прекрасно, что вы это понимаете. Надеюсь, с таким же рвением и пройдет наша работа, - доктор открывает папку, - Минхо-ши. Взгляд Минхо отрывается от доктора и начинает блуждать вокруг, словно в этом кабинете было что-то, за что можно было бы зацепиться взглядом. Он явно потерял интерес к разговору. Что ж... видимо, стоило его заинтересовать. - Вы убили шесть человек и серьезно ранили одного, - Пак просматривает содержимое бумажек из папки. - Семь ваших самых близких друзей. Каждого разными способами, иногда с особой жестокостью, - он поднимает взгляд. - За что же вы так с ними? Неужели они смогли вас настолько сильно обидеть? - Обидеть? - Минхо устанавливает зрительный контакт всего на секунду, после чего снова начинает смотреть в окно. - Нет. У нас все было прекрасно. - Если бы все было прекрасно, их бы не отскребали от стен, - пробубнил доктор себе под нос, но, видимо, Минхо его услышал, потому что тут же снова посмотрел на него, на этот раз со светящимися азартом глазами. - Красиво, правда? - Красиво? - доктор невольно глянул на кусок неба за решёткой. - Красиво завершенный сценарий. Доктор Пак уставился прямо в темные радужки Ли Минхо, что светились почти что восторгом. Безумным восторгом. Психопатия налицо. - Сценарий? - все же решил уточнить он. - Не думаете ли вы, Мунхи-ши, что каждая жизнь - это один большой сценарий, который мы вынуждены отыгрывать в театре одного актёра, - Минхо заводил рукой в воздухе, словно дирижёр. - А мы - всего лишь те самые актёры. Не думаете ли вы, - он вдруг резко опустил руку и ткнул себя в колено указательным пальцем, - что это большая честь - иметь возможность поставить финальную точку в чьем-то сценарии? Доктор Пак хмыкнул. Отчасти, слова Ли Минхо имели смысл быть. Но только за столом со стаканчиком элитного бренди и огромного желания пофилософствовать в кругу близких друзей. Но никак не будучи за решеткой. - И вы решили поставить эти самые точки? - Хотите послушать? - Я бы хотел послушать ваш сценарий. Улыбка Минхо окончательно обрела свой безумный кровавый цвет. Минхо был единственным сыном обычной среднестатистической корейской семьи. Особыми талантами не блистал, личностными характеристиками тоже. Обычный человек, ничем не отличающийся от остальной серой массы. Разве что лицом вышел, вот только попробуешь сблизится - уколешься об острые колючки. Так он и жил. Из признаков психопатии было замечено только издевательство над животными, которое прекратилось после замечания матери. Друзей у Минхо в школе не наблюдалось, но и людей он не сторонился. Просто не было тех, кто прошёл бы его испытание колкими шуточками и прохладным характером. Может быть, именно из-за этого никто никогда и не замечал, что в его голове играли далеко не дружелюбные мысли. Примерно с подросткового возраста, когда только-только начали играть гормоны, Минхо вдруг понял, что ему очень-очень скучно. Школьная жизнь наводила одну тоску, а одноклассники, которые как с цепи сорвались, совсем его не интересовали. Развлекаться стандартными способами типа походов в кино и кафе уже надоело. Нужно было искать что-то новое, и Минхо нашёл. Он стал думать, как могли бы умереть его одноклассники. Кто бы из них мог дожить до старости? Кто бы не выдержал университет или будни обычных офисных планктонов и покончили с собой? Чью бы жизнь окончил несчастный случай? Поначалу все было довольно банально: таких смертей полно в реальной жизни и, при особом желании, можно найти штук сто в ближайшей местной газете. Но с каждым годом фантазия мальчика развивалась, и он сам не заметил, как мысли из "как бы они могли умереть?" переросли в "как бы я мог их убить?". Постепенно эпизодические фантазии перебирались в жизнь, они ползали тараканами под кожей, и под конец школы Минхо в любой момент мог сходу назвать несколько способов убийства. Он знал около 20 способов убить своего соседа по парте карандашом, знал примерно 10 способов применения резинки на запястье у надоедливой одноклассницы. Как бы то ни было, желания претворять мысли в жизнь у него не было. Пока. Минхо поступил в музыкальную академию по настоянию матери, ведь ей очень нравилось, что сын делал успехи на этом поприще. Он не возражал, на тот момент мир перестал его интересовать в достаточной степени, кроме этих ужасающих мыслей. Удивительно, как он не пошел в криминалистику, хотя и она его не завлекала в достаточной степени. И неожиданно для себя Минхо нашел в академии друзей. Сначала Бан Чан продолжил с ним общение после совместного проекта, потом он познакомил его со своей компанией, она постепенно росла - и вот, их стало 8. Семь человек, с которыми Минхо общался на постоянной основе. В какой-то момент, ему даже показалось, что ему стало лучше, что мысли отступили, что он, наконец, сможет жить как все. Но однажды, когда сроки проекта горели и все носились, словно в жопу ужаленные, задавая Чану сто и один вопрос, Минхо обнаружил себя посреди зала с сжатыми в кулаке ножницами. “Что будет, если они потеряют своего лидера?” “Они будут грустить?” “Распадется ли компания без него?” “Какие у них будут лица, когда Бан Чан умрет?” Я хочу узнать. Я хочу узнать. Яхочуузнатьяхочуузнать Хочухочухочухочухочухочу Хочу убить его. Минхо поглотила волна жара. Он фантомно ощущал на своих руках чужую теплую кровь и очень хотел, чтобы это стало реальностью. Только мысли о перекошенных страхом, ужасом и горем лица друзей вводили его в состояние сущего экстаза. Бан Чан был здоровее всех восьмерых вместе взятых. Он точно дожил бы до старости. Но Минхо собирался самолично поставить точку в его сценарии. Не было проблемы узнать, какие добавки пьет Чан - они всегда стояли ровным рядочком на его маленькой кухоньке. Можно было даже не оправдываться, если открутишь крышку, чтобы посмотреть, как они выглядят. И совсем нет проблемы в том, чтобы заранее приобрести в аптеке пакетик мышьяка и подсыпать в банку. Чан очень удивился, когда Минхо вдруг согласился пойти с ним на тренировку, но был очень рад. Было видно, как на пути в зал он не мог найти себе места: постоянно пружинил на пятках, перебирал пальцами, убирал назад челку, хотя она ему совсем не мешала. Минхо улыбался и показательно вздыхал, лишь однажды взглянув на бутылку, что друг нес в руке. Он знал, что там намешан вовсе не протеин. Пропыхтев на тренажерах 15 минут, Чан тянется, наконец, за бутылкой. Минхо косится на это через зеркало и замирает всего на секунду, ощутив прилив жара где-то в районе желудка. Неожиданное предвкушение охватило его нутро, и пришлось приложить немало сил, чтобы на губах не появилась широкая улыбка. Чан сделал глоток. Кадык дернулся вверх-вниз. Он нахмурился, странно смерив взглядом бутылку и заглянув внутрь.       - Что такое? - участливо интересуется Минхо, остановив беговую дорожку.       - Не знаю, - Чан поболтал воду и принюхался. - Вкус у воды странный, какой-то металлический.       - Может, фильтр испортился? - Минхо наклоняется и делает вид, что нюхает воду. Нельзя было проколоться.       - Может… Дома проверю еще раз. А потом все случается очень быстро и стремительно. Чан отходит к другому тренажеру, но на пути останавливается, хватаясь рукой за ближайшую перекладину. Девушка на том месте хмурится и снимает наушники, видимо, чтобы спросить, чего ему надо? Но Чан уже не слышит. С него градом течет холодный пот, в ушах звенит, в глазах стремительно темнеет. Он чувствует, как сердце перестает биться, как надо, то ускоряется, то замедляется. К горлу подступает тошнота. Чан падает на пол, девушка вскрикивает. Минхо срывается с места, начиная как мантру бубнить: “Чан, что такое? Что случилось?”. Но у него самого сердце стучит как бешеное, а глаза горят шальным блеском. У Чана начинаются судороги, дыхание переходит на хрипы. Сквозь черный туман он смотрит на Минхо, хочет попросить помощи… но видит, как широко ухмыляется его друг перед лицом его страданий. Сердце Чана останавливается еще до того, как успевает прибежать медсестра из медцентра в том же комплексе.              Похороны проходят в тихом семейном кругу, где кроме семьи и друзей никого не было. Лишь белые лилии и море слез. На лицах друзей растерянность, скорбь и много-много печали. В морге сказали, что в аптеке скорее всего перепутали препараты и насыпали в банку с протеином мышьяк. Полиция возбудила уголовное дело, но все прекрасно знали, что это все окупится одним штрафом. Какими-то жалкими деньгами за жизнь человека. Минхо стоял у только что закопанной ямы и смотрел прямо в лицо человеку на фотографии. Его лицо не выражало ничего конкретного, возможно, даже той самой скорби, а внутри бушевал целый ураган. В какой-то мере он и сам был напуган, как же ему… понравилось. Это ощущение угасающей жизни на кончиках пальцев, постепенно холодеющее тело. А ещё… а ещё понимание, смешанное с ужасом, на доли секунды мелькающее в потухшем взгляде. Это было лучше, чем алкоголь, никотин или наркотик. Триумф, эйфория, достижение. Хотелось повторить ещё, узнать, насколько хватит его фантазии и возможностей. И продолжить можно с… Минхо смотрит под ноги, где на коленях сидит Феликс и вытирает мокрое от слез и соплей лицо десятой по счету салфеткой. На мгновение в сердце вспыхивает раздражение.       Что будет, если за лидером погаснет и солнце?        Как можно погасить вечно светящее солнце? Просто не будет, ведь Феликс всегда в центре внимания, он искренен до невозможности, и если бы его что-то волновало - он бы незамедлительно с кем-то поделился. Несчастный случай на пустом месте тоже было бы подстроить сложно - опять же, центр внимания никогда не ходит один, а плюсом чудесная скорость реакции и повышенная бдительность. На самом же деле, план начал свой ход ещё с момента смерти Бан Чана. Феликс был с ним крайне близок, не просто как друг. Чан был для Енбока семьёй, самым близким человеком в чужой стране, такой далёкой от родной Австралии. И его смерть нанесла огромный шрам на большое тёплое сердце. Феликс почти перестал выходить из дома. Чтобы заставить его поесть, друзьям приходилось ходить к нему по очереди. Он похудел и побледнел, отчего стал казаться совсем крохотным на своём широком диване. Он подолгу пялился в одну точку, не замечая ничего вокруг, что было на руку Минхо, ведь он мог безнаказанно наблюдать. Всматриваться во впалые щеки и острые скулы, потемневшие омуты зрачков и почти чёрные мешки под глазами. Минхо выжидал, как хищник в засаде. А потом по прошествии недели начал исполнять свой новый план. Пока Феликс витал в прострации, он начал выставлять вещи Чана на видное место. Когда Енбок их замечал, то впадал в новый виток истерики, а остальные удивлялись, как эта вещь вообще сюда попала. Состояние парня с каждым днем все сильнее расшатывалось, а Минхо тихо радовался, что это был он, кто раскручивал гайки под его лестницей. Раз за разом ходя в гости к Феликсу, Минхо изучил план жилой многоэтажки вдоль и поперёк, узнал, где висят камеры, а ещё, что дверь на чердак всегда открыта. Поэтому однажды ночью, одевшись во все тёмное, он поскользнул в дом с чёрного хода, чтобы не быть замеченным охранником, и поднялся на 12 этаж. Феликс открыл спустя минуту настойчивых звонков, весь растрепанный и сонный, и почти закричал, когда увидел перед собой человека в маске.       - Тише, это всего лишь я, - усмехнулся Минхо, приспуская маску на подбородок. Феликс тяжело выдохнул.       - Хен? Ты чего так поздно? - он зябко ежится в своём огромном кардигане.       - Пошли, тебе надо проветрится.       - Я не хочу, хен, - попытался упереться Феликс, но Ли уже схватил его за запястье мёртвой хваткой, вытаскивая из квартиры.       - Идём.        И, не слушая возражения младшего, Минхо тянет его наверх. Сонный Енбок даже не замечает, что ведут его разными лестницами в каком-то странном порядке. Он более-менее приходит в себя только на крыше, подрагивая под холодным пронизывающим ветром.       - Зачем мы здесь, хен? - продрогше бормочет он и семенит тапочками за Минхо ближе к краю крыши. А тот молча идёт дальше, наслаждаясь воздухом и смотрит на далёкие коробочки машин у подъезда. Сердце снова начинает биться в радостном предвкушении, словно он стоял у закрытой двери и знал, что за ней таится самый заветный подарок. Главное было правильно рассказать стишок, чтобы ему дали нужный ключик.       - Как ты себя чувствуешь? - как бы между прочим спрашивает он, подходя к самому краю. Феликс останавливается у него за спиной в нескольких шагах.       - Холодно, - басит он. - Все как обычно, - добавляет он чуть тише, но ветер доносит до Минхо его слова.       - Тебе нужно отвлечься, - вдруг радостно восклицает Минхо, разворачиваясь на пятках, и подталкивает Феликса в спину к краю крыши. - Посмотри, как тут красиво. Если с такой высоты смотреть, может и голова закружится. Зато какой прилив адреналина.       - Хен, - Феликс инстинктивно хватает его за руку и жмется спиной к его груди. - Я же высоты боюсь.       - Я знаю, - в этот раз голос Минхо холоден и остер, как лезвие ножа. - А еще я знаю кое-что очень интересное. Он тянется в карман и достает маленькую аптечную баночку с таблетками. Он встряхивает её и по крыше раздается глухой шелест таблеток о стенки. Феликс в его объятьях напрягается, вслушивается, а потом вдруг крупно вздрагивает. Краем глаза Минхо видит, как его глаза расширяются в понимании. На сердце будто разлили целую банку сладчайшего меда.       - Ты так его любил, Енбок-а, - шепчет он на ухо застывшему Феликсу. - Я уверен, он будет рад тебя видеть. И он толкает Феликса вперёд. Наступает носком ботинок на тапочки, чтобы маленькие стопы выскользнули из них без проблем. В последний момент он видит полное ужаса лицо Енбока, прежде чем он скрывается на карнизом. Тапочки остаются у самого края ровно, будто бы их хозяин только вышел из дома. Крыша за ним поливается водой из бутылки, знатно разбавленной хлоркой. Минхо выскальзывает из дома все с того же чёрного хода, уже захлебываясь от триумфа и ожидания звонка ранним утром. И снова он стоял на сырой земле среди могильных плит и наблюдал, как возводят очередную. С самого момента, как обнаружили тело Феликса, ливень шёл стеной, ни на секунду не прекращаясь, словно мир и впрямь лишился солнца. Но вопреки погоде, у Минхо еле получилась скрыть всепоглощающую эйфорию. Уголки губ то и дело дергались вверх, словно у него нервный тик, и приходилось раз за разом проводить ладонью по лицу, чтобы её стереть и сделать вид, что он старается не заплакать. Было очень трудно, но Минхо старался, хоть и никому не было до него сейчас дела. На кладбище стояла подавленная тишина. Вот только Минхо совсем не заметил, что на него все это время смотрел Чанбин. Когда управляешь несколькими сценариями за раз - очень сложно держать каждый под контролем. Минхо был готов к осечкам. Поэтому он совсем не удивился, когда через пару дней к нему на порог заявился Чанбин.       - Здорово. Впустишь? - со поднял руку, в которой звякнули бутылки пива в пакете.        Минхо смотрел на него. Чанбин был очень крепким и шире его самого в два раза. Прямая конфронтация исключается. В своей крохотной квартире Минхо не держал ничего, что могло бы его обличить - подсыпать что-то тоже исключается. Эх, Чанбин, Чанбин, как же с тобой поступить? Спустя долгую минуту молчания, Минхо все же улыбается.       - Конечно.              Конечно. Конечно он видел, как Чанбин осматривается вокруг, словно искал что-то конкретное. Конечно же он знал, что он понимал, что сунулся в логово хищника. Вот только Чанбин совсем не знал, на что способен Минхо на своей территории. А Минхо знал. Поэтому он сразу же согласился на просьбу Со разлить пиво по стаканам. Он завороженно наблюдал, как пузырьки пены поднимаются к кромке золотистой жидкости, а сам слушал, как Чанбин переворачивает его комнату с ног на голову. Внутри снова загорается азарт. Словно он уже ухватил мышь за хвост и теперь наблюдает, как она трепыхается в его лапах, стараясь словить последний свой вдох. Хотелось засмеяться от такого нелепого сравнения, но Минхо глушит её в глотке пива, оставляя стакан на столе, а сам направляется в комнату. Он прекрасно знал, какую ловушку с сыром он оставил для слишком любопытной мыши. Он бесшумно открывает дверь и видит именно то, что и хотел: Чанбин сидит на корточках на полу, наполовину вытащив из-за шкафа пробковую доску с прикрепленными на них фотографиями. Фото Чана и Феликса жирно перечеркнуто алым маркером, как кровь Феликса на асфальте. Мимолетное воспоминание будоражит мозг, наполняет рот слюной, и Минхо почти пропускает момент, когда Чанбин дотрагивается до испорченных бумажек, что-то шепча себе под нос. Что же сейчас скрывается в его голове? Минхо склоняет голову к плечу, словно хочет увидеть сквозь него. Чанбин злится? Он расстроен? Чувствует ли он отчаяние? Какой в нем будет коктейль, когда он утонет навсегда в этом отчаянии? Рука сама тянется за проводом от ноутбука. Бесшумный шаг вперёд - и провод с лёгкостью обвивает беззащитную шею. Чанбин впивается в него пальцами, отчаянно пытается глотнуть воздуха. Заполошный пульс под пальцами рук. Предсмертные хрипы прямо над ухом, словно музыка из старого проигрывателя. Сердце быстро стучит в груди и вся кожа начинает зудеть так, что невозможно усидеть на месте. Когда руки Чанбина безвольно свисают по бокам, а хрипов больше не слышно, Минхо вскакивает с места и быстро накручивает несколько кругов по комнате. Хотелось одновременно смеяться, плакать, кричать, все вместе и сразу. Да, он снова ощутил эту эйфорию, этот личный наркотик, что толчками бежал в крови по всему телу. Перед глазами взрывались разноцветные салюты, словно случился самый главный праздник. Минхо смотрел на быстро остывающее тело под своими ногами и широко улыбался. Руки сами потянулись вниз, на открытые стеклянные глаза, на стремительно остывающие скулы, на ещё не высохшую слюну на подбородке. Чанбин был прекрасен в своей последней точке сценария. Вывезти тело за пределы города на его же машине составило никакого труда. Там как раз был участок дороги не освещенный фонарями, ещё и с очень неудобным серпантином. Какая жалость, наверное, не одна машина пала здесь жертвой несчастного случая. Облить салон бензином и поджечь - вот и все, что понадобилось, чтобы ещё одна присоединилась к списку многих. Чанбина не могли найти несколько дней. Минхо даже вызывали на допрос, вот только подговорить девушку с курса, которой он нравился, - и алиби было в кармане. Когда сгоревшую машину нашли - с трупа уже разлетелась корка.       Минхо казалось, что он слишком часто стал бывать на кладбище, этот унылый вид ему стал уже надоедать. И изображать горе тем более, когда хотелось повернуться к ближайшему человеку и сказать, как искусно ты окончил его сценарий. И чем больше Минхо играл, тем сложнее становилось. В подтверждение этому были сощуренные глаза Сынмина, прожигающие в нем дыру. После дни потянулись до невозможности медленно. Минхо наблюдал, как полиция ходит кругами, тыкается носами по углам, как слепые котята, пытаясь найти хоть какую-то улику. Группа друзей медленно, но верно распадалась на части. Они перестали постоянно собираться вместе, лишь поддерживали связь в чатах да обменивались новой информацией от полиции. Минхо с одной стороны ужасно забавляли потуги госорганов, а с другой стороны совсем скоро стало немыслимо скучно.       И хотелось ещё. Хотелось снова ощутить власть в своих руках. Люди вокруг стали раздражать все больше: в какой-то момент Минхо стал ловить себя на мысли, что до хруста сжимает в руках ручку или уже тянется к хрупкой шее однокурсницы с противным голосом. Спустя месяц Минхо перестал нормально спать. Стоило ему закрыть глаза - как под веками начинали мелькать все известные ему способы убийства, мысли неслись вскачь и все не останавливались до самого утра. В конце концов, он обнаружил себя у двери квартиры Хенджина, до побелевших костяшек сжимая в руках стаканчик из кофейни. Хван открыл не сразу, ещё с минуту повозившись в замках. Смерть половины друзей его знатно подкосила: кожа была цвета бумаги, под глазами залегли тёмные тени, а губы потрескались. Белки глаз были красноватые, с полопавшимися капиллярами. Минхо внутренне скривился - и как у него хватало сил спустя столько времени рыдать по пропавшим навсегда. План Минхо был достаточно прост. Хенджин всегда был близок с Чанбином - надо было просто сказать, что в остатках его вещей что-то нашли и просят всех подойти для уточнения. Вымотанная психика Хенджина не будет задавать вопросов.       В том числе и почему они вдвоём направились прямиком в морг. Хенджин заходит в холодное помещение, зябко ежась и осматриваясь по сторонам, стараясь найти полицейского, который его и вызвал. Но в морге пусто, лишь некоторые холодильные камеры слегка приоткрыты, чем наводят ещё больше жути.       - Минхо, так что… - Хенджин не успевает договорить, когда тяжёлая дверь за ним захлопывается и замок прокручивается несколько раз. Минхо подкидывает в ладони украденную карту доступа и прислоняется ухом к двери, словно надеется услышать оттуда крики. Но это невозможно - герметичная дверь слишком толстая, чтобы оттуда пробились хоть какие-то звуки. Подрагивающая от нетерпения рука тянется к щитку управления. Всего пара нажатий на пин-паде - и установленная температура в морге начинает падать все ниже и ниже. Минхо втянул носом воздух, прислонив к двери обе ладони, будто он мог почуять давно забытое удовлетворение. Он представлял, как Хенджину сейчас страшно, как вместе с ужасом к нему приходит понимание того, кто на самом деле виноват во всем. Как он кутается в свой тонкий кардиган, стараясь согреться, как он чувствует, что с каждой минутой становится все холоднее. И когда он уже не будет чувствовать пальцев он вдруг поймёт - он следующий. Как жаль, что Минхо не сможет взглянуть в его посиневшее лицо. На обратном пути рука Минхо, крадучись, словно кошка, проходится по идеально белой столешнице дежурного офицера. Как же некстати ему внезапно поплохело, не правда ли? И как же удачно он забывает кобуру со своим револьвером прямо на спинке стула. Остаётся лишь надеяться, что он не сильно расстроится от маленькой пропажи. Хенджина обнаружили на следующий день пришедшие на смену судмедэксперты. Он сидел на полу, запутавшись в тонкую одежду, с синими губами и ресницами, покрытыми инеем. Весь отдел был поднят на уши, даже в новостях заговорили о загадочном маньяке-серийнике. Минхо слушал ведущую, скучающе поедая чипсы. Даже с минимальной информацией он знал, что полицейские не смогут его найти. Даже не так - он не мог полиции поймать себя прежде, чем закончится ещё несколько сценариев. Минхо просто не мог себе позволить окончить свою пьесу открытым концом. Но стоило признать, следователи оперативно сработали, поняв, что охота ведётся именно за определённой группой друзей. Им запретили выходить из дома поодиночке, что вовсе не играло на руку Минхо, но жить можно. Главное все красиво разыграть - и ни один полицейский ему не помешает. Сидя в своей комнате и обновляя пробковую доску, которую забросил после Чанбина, Минхо крутил в руках оставшиеся нетронутыми три фотографии: Джисона, Сынмина и Чонина. В последние дни самым подозрительным был Сынмин: был тише воды, ниже травы, отвечал односложно и задавал очень скользкие вопросы, будто пытался что-то разнюхать. Минхо усмехнулся, проводя краем фотографии по губам. Ким всегда был слишком умным и наблюдательным. Он наверняка догадался обо всем. Значит, он будет следующим. Нельзя, совсем нельзя, чтобы актёры раньше времени замечали аудиторию. Чонин. Самый младший в компании Чонин. Стоило ему потерять хенов - как он сразу растерялся, словно слепой котенок. Он стремился помогать всем, чем мог, но было видно, что он совсем не знает, что делает. Бедный, бедный Ян Чонин. Его фото было прикреплено к доске яркой жёлтой кнопкой рядом с фото Сынмина. Джисон. Маленький Хан Джисон. Он так старался храбриться. Так старался не впадать в уныние и панику перед лицом младших друзей. Он совсем не замечал, кому плакал в трубку по ночам. Совсем не замечал опасности в самых близких контактах. Лишь глядел своими большими наивными глазами. Минхо хотел увидеть в этих глазах отчаяние. Его фото встало последним. Позже Минхо пишет всего одно сообщение в общий чат. Да, оставшимся друзьям определённо стоит встретиться. В последний раз.              Он смотрел исподлобья на своих друзей. Джисон нервно теребил в руках пробку от бутылки, а Чонин просто опустошенно смотрел перед собой. Только Сынмин смотрел в упор на Минхо, не отрываясь, словно держал его под конвоем. Хотелось смеяться ему в лицо.       - Пойду покурю, - кидает он троим и идёт на выход.       Выступление затянулось. Актёры играли прекрасно, но начали подозревать, что за кулисами их ждёт вовсе не гримерка. Жаль. Минхо очень хотел, чтобы его маленькая игра продлилась чуть дольше. Поэтому он не доходит до выхода на крышу, а сворачивает в маленькую каморку у лестницы. Как он и думал, старик-лифтер был слишком ленив, чтобы таскать инструменты по этажам, поэтому болторез так удобно лежал прямо около подъёмника. Взять в руки инструмент, приноровиться к тросу и задержать дыхание. Вот из шахты слышится, как открылась дверь на 13 этаже и внутрь зашёл один человек. Как раз на этаже, где живёт Сынмин. С силой сжать кусачки. Трос рвётся под острыми краями, словно растопленное масло под ножом. Лифт дёргается и снизу слышится испуганный вскрик. Сердце замирает, а потом снова пускается вскачь вместе с порцией кислорода. Это определённо был Сынмин. Повреждённый трос ещё шатается и скрипит пару мгновений, а потом с оглушительным треском лопается и по шахте слышится грохот кабины, что несётся вниз под всей своей тяжестью. Даже жаль, что так и не удастся посмотреть в напуганные глаза человека, которому так не посчастливилось оказаться внутри. Сынмин всегда знал больше остальных, интересно, останется ли в них знание того, что его ждёт всего через мгновение?       Минхо чуть ли не вприпрыжку спускается по лестнице. На кончиках пальцев горит азарт и чёрное удовлетворение. Широкая улыбка не сходит с его лица, ведь это ещё не все. Сегодня он одну точку превратит в многоточие.       Дверь открывается почему-то до омерзения медленно. Он хотел распахнуть её так, чтобы с грохотом в стену и сногсшибающим сквозняком. Но, все же, это не так важно.       Чонин лежал посреди гостиной на коленях Джисона. Тот в слезах хлопал его по щекам, бормотал под нос что-то неразборчивое и дрожащими руками пытался провести массаж сердца. Глаза Чонина закатились назад, из носа толчками хлестала кровь, заливая старенький ковёр, а из уголка рта стекала белесая пена. Рядом с ними лежала открытая бутылка газировки, что уже разлила свое содержимое по всему полу. Минхо хлопнул себя по карману. В нем прошелестело несколько пустых пакетиков героина, который сейчас растекался по полу вместе с водой.       Джисон поднял на него стеклянные глаза и замер, словно олененок в свете фар автомобиля. Он знал, он догадался, Минхо это чувствовал. Почему-то это приносило в эйфорию новые краски, словно это была какая-то новая, высшая ступень. Оно растеклось по телу дегтем, хотелось подскочить к Хану, взять его руки в свои и показать все, что он сделал, рассказать каждый план в подробностях.       Он сделал шаг навстречу Джисону. Тот замотал головой и стал отползать назад, но врезался спиной в спинку дивана. Минхо навис над ним, доставая из-за пазухи револьвер с одной единственной пулей. Как последней точкой в его маленьком рассказе.       Джисон смотрел в дуло пистолета и с каждой секундой его взгляд все больше тускнел. Почему-то это Минхо не нравилось, ему совсем не нравилось, когда Джисон грустил. А ещё - Минхо плотнее перехватил рукоятку - совсем не хотелось заканчивать сценарий Джисона…так.       - Знаешь, - вдруг пробормотал Джисон побелевшими губами, - а я ведь любил тебя…       Оглушительный выстрел. Вот только в последний момент рука Минхо дрогнула, и пуля попала Хану в бедро, а не в голову. Он закричал, скрючиваясь на грязном полу, прижимая рану, размазывая по рукам и лицу алые разводы.       А Минхо смеялся. Счастливо и заливисто. Он больше не мог держать внутри весь этот клубок эмоций, о котором хотелось кричать. Он продолжал смеяться даже тогда, когда ворвавшаяся в квартиру полиция скрутила его и уперла лицом в пол. Прямо рядом с навсегда застывшим лицом Чонина.        Доктор Пак выходит из кабинета и тяжело выдыхает, лезет дрожащей рукой в карман халата, достает сложенный аккуратный платочек и судорожно протирает вспотевший лоб. Охранник смотрит на него вопросительно, но мужчина качает головой и уходит за угол коридора в зону отдыха. Там, опустившись на мягкое белое кресло, он с трудом открывает папку с делом. На фотографии из суда Хан Джисон выглядит мертвенно-бледным, со впавшими глазами и глубокими мешками под ними. Он дал показания на все 6 убийств, не прервавшись ни на секунду и ни разу не взглянув в лицо человеку, которого любил. Прямо рядом с протоколом лежало заключение судмедэксперта о самоубийстве. Доктор Пак быстро закрыл папку и встал на ноги, направляясь к своему кабинету. После этого пациента ему точно понадобится хорошая доза кофеина.