Серёжки, сигареты и другие способы не сойти с ума

      — Почему как у девочки у тебя есть сережки, а как у мальчика нет?       — Э-э-э...       — А что не так? Давай вставим? Дэн подозрительно весел, хотя я не помню, чтобы он сейчас пил.       — Так вроде серьги носят геи...       Осекаюсь, вспомнив, что Дэн тоже носит серьги — небольшие гвоздики, которые так прикольно теребить язы...       Так, стоп. Об этом я подумаю потом. Когда снова вернусь в женщину.       — И что тебя смущает? Где несоответствие?       Убью! Оживлю и снова убью. Ну зараза, ну язва!       — Покажи, есть у тебя вообще дырки в ушах или прокалывать придётся?       — Дэн, отстань!       Я пытаюсь отмахнуться, но уж если Дэнчику что-то взбрело в голову...       Он усаживает меня на диванчик, а сам забирается сверху, нагло улыбаясь от уха до уха, зная наверняка, как это выглядит со стороны. Но под его весом я едва могу дернуться, и Дэн очень этим доволен.       Он ловит мою голову ладонями и вертит, рассматривая, словно вазу. Затем поворачивает её набок и всматривается в мочку уха, нарочито пыхтя и щекоча кожу дыханием.       — Расслабься, прокалывать ничего не надо, если, конечно, они не успели зарасти.       — Дэн...       — Не дергайся!       — Откуда у тебя серьги вообще?!       — Всё тебе скажи! — показывает мне язык и смеётся. Повернув мою голову на другую сторону, пыхтит уже над ней. — Ммм, а здесь несколько...       — Несколько что?       — Несколько дырок! Ничего, у меня на все хватит. Что ты такой волосатый-то...       Сердито откидывает пряди моих волос, как назло закрывающие ему обзор, и возится с мочкой уха и несколькими серёжками.       — Прекрати дышать мне в ухо!       — А что?       — Щекотно!       — И только?       — Да! — начинаю злиться из-за необходимости выкручиваться.       — А я думал, возбуждает, — притворно вздыхает. — Но раз только щекотно, то потерпишь!       Выдыхаю ругательства сквозь сжатые зубы, и Дэн весело ржёт.       — Ладно, всё готово. Тут же лезу трогать мочки ушей руками. Действительно, всё как было когда-то раньше, одна серёжка в одном ухе и три в другом.       — Ну и слезай давай.       — Я подумаю.       — Дэн!!       — Чё ты кипятишься? Боишься, что подумают что-то не то, когда тебя увидят? Для человека, у которого аж четыре гейских серьги в ушах это как-то нелогично, не находишь?       — Дэ-э-эн!!!       — И не смей снимать — руки оторву. Предупреждаю на всякий случай.       Дэн наконец-то слезает с меня, но не отходит далеко — присаживается рядом, развалившись на диване, и с довольной ухмылкой наблюдает, как я осторожно касаюсь новых (старых? возвращённых?) серёжек. Его взгляд скользит по моим пальцам, потом переходит на лицо, и я чувствую, как под этим вниманием кожа начинает гореть.       — Ну что, нравится? — спрашивает он, подпирая щёку кулаком.       — Не знаю, — бормочу я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Просто странно.       — Что именно?       — Всё.       Дэн смеётся, лёгкий, будто искрящийся звук, и протягивает руку, чтобы поправить одну из серёжек. Его пальцы тёплые, и от их прикосновения по спине пробегают мурашки.       — Тебе идёт, — заявляет он, как будто это окончательный приговор.       — Да? — неловко кошусь на него.       — Да. Особенно вот эта, — он цепляет кончиком ногтя маленькое кольцо в верхней части мочки. — Очень... выделяется.       Я хочу спросить, что он имеет в виду, но что-то в его взгляде заставляет проглотить вопрос. Вместо этого я отвожу глаза и замечаю на столе пачку сигарет. Мою.       — Ты опять курил? — хмурюсь.       Дэн пожимает плечами, не отрицая.       — А что? Ты же сам начал.       — Я не «начал», я... — обрываю себя, понимая, что оправдываться бесполезно.       — Ты нервничаешь, — говорит Дэн, и его голос вдруг становится мягче. — Или боишься. Или и то, и другое.       — Я не...       — Не ври.       Он наклоняется ближе, и я замираю. Его дыхание пахнет виноградом и чем-то сладким, возможно, конфетами. И дымом.       — Брен, — он произносит моё имя тихо, почти шёпотом. — Ты же знаешь, что я всё вижу, да?       Я глотаю.       — ...Да.       — И что ты сейчас прячешь?       Сердце колотится так громко, что, кажется, он должен его слышать.       — Ничего.       Дэн усмехается и откидывается назад, но его глаза не отпускают меня.       — Ладно. Как скажешь.       Он тянется к пачке сигарет, достаёт одну, зажимает между губами и прикуривает, не отрывая взгляда от меня. Дым клубится в воздухе, и я невольно слежу за движением его пальцев, за тем, как он медленно выдыхает, за тем, как его губы слегка смыкаются вокруг фильтра...       — Хочешь? — он протягивает сигарету.       Я колеблюсь.       — ...Да.       Дэн ухмыляется и передаёт её мне. Наши пальцы соприкасаются, и от этого прикосновения по коже снова бегут мурашки.       — Ты трус, — говорит он, но в его голосе нет насмешки. Скорее... что-то вроде нежности.       — Знаю, — отвечаю я и делаю затяжку.       Дэн наблюдает, как дым выходит из моих губ, и его взгляд становится тяжелее.       — Но это поправимо.       Я вздрагиваю, дернувшись сильнее, чем мне хотелось бы. Пальцы дрожат, и я пытаюсь спрятать это, вертя в руках сигарету. Затягиваюсь глубже, чем хотелось бы.       Дым обжигает горло, и я резко кашляю, глаза слезятся. Дэн смеётся, но тут же хлопает меня по спине, его ладонь тёплая даже через ткань футболки.       — Эй, полегче, — он вынимает сигарету у меня из пальцев, и его улыбка смягчается. — Ты же не собирался её съесть, да?       Я отворачиваюсь, смахивая предательскую слезинку, и бормочу:       — Заткнись.       Но Дэн не заткнулся бы, даже если бы его попросили под дулом пистолета. Он затягивается сам, выпуская дым колечком, и смотрит на меня с тем же любопытством, с каким разглядывал мои уши минуту назад.       — Ты правда так боишься? — спрашивает он вдруг, и в его голосе нет ни шутки, ни провокации.       Я замираю.       — Чего?       — Всего.       Я хочу ответить что-то резкое, отмахнуться, но слова застревают в горле. Потому что он прав. Я боюсь. Боюсь этих серёжек, боюсь его взгляда, боюсь того, как тело реагирует на его прикосновения. Боюсь, что он знает.       — Может, хватит? — говорю я вместо ответа, сжимая кулаки.       Дэн наклоняется ближе, его колено касается моего.       — А если не хватит?       Я не дышу.       — Дэн...       — Да?       — Ты... ты же понимаешь, что так нельзя.       — Почему?       — Потому что...       Потому что я не знаю, кто я. Потому что он — бог, а я — никто. Потому что если он дотронется до меня сейчас, я развалюсь на куски.       Но я не могу это сказать.       Дэн медленно выдыхает дым в сторону, не отводя от меня глаз.       — Брен, — его голос тихий, почти шёпот. — А если я хочу, чтобы было можно?       Мир переворачивается.       Я не успеваю ответить — его пальцы скользят по моей щеке, отводя прядь волос за ухо, и я зажмуриваюсь.       — Не убегай, — говорит он.       И я понимаю, что уже не смогу.       И раньше бы не смог, сколько бы не пытался. Разве можно убежать от отражения в зеркале? Если только зеркало разбить, но тогда оно рассыплется на тысячи отражений, и если они все будут смотреть на меня так же осуждающе... Не хочу об этом думать.       Дэн чувствует мой страх — он всегда чувствует. Его пальцы задерживаются на моей щеке, большой палец проводит по скуле, будто стирая невидимую слезу.       — Ты слишком много думаешь, — шепчет он, и его губы почти касаются моего уха. — А иногда нужно просто... перестать.       Я сжимаю зубы, но тело предательски отзывается на его близость — сердце бьётся так, будто рвётся наружу, а в груди тесно от чего-то тёплого и колючего одновременно.       — Я не могу, — вырывается у меня.       — Можешь.       Он наклоняется ещё ближе, и его дыхание смешивается с запахом табака и чего-то сладкого, опьяняющего.       — Дай мне хотя бы попробовать.       Это не просьба. Это вызов.       Я открываю глаза и встречаю его взгляд — тёмный, горящий, не оставляющий места для отступлений.       И тогда я делаю то, чего не делал никогда — перестаю сопротивляться.       Мои пальцы вцепляются в его майку, я тяну его к себе, и наши губы сталкиваются с такой силой, что зубы больно стукаются. Но Дэн только смеётся в поцелуй, его руки обвивают мою шею, и мир сужается до этого: до его губ, его дыхания, его тепла.       Я не знаю, кто я.       Но, кажется, он знает.       И, возможно, этого пока достаточно.       Импульса хватает на поцелуй. Как только мы отстраняемся друг от друга, на меня обрушивается осознание произошедшего. Я каким-то нечеловеческим усилием выворачиваюсь из-за стола и мчусь к ближайшей раковине. Мне нужна самая холодная вода, потому что лицо и уши горят огнём, а внизу живота... Хорошо, что ткань форменных брюк такая плотная.       Импульса хватает на поцелуй. Как только мы отстраняемся друг от друга, на меня обрушивается осознание произошедшего. Я каким-то нечеловеческим усилием выворачиваюсь из-за стола и мчусь к ближайшей раковине. Мне нужна самая холодная вода, потому что лицо и уши горят огнём, а внизу живота... Хорошо, что ткань форменных брюк такая плотная.       Дэн не пытается меня остановить. Он остаётся сидеть, развалившись на диване, с довольной кошачьей ухмылкой, наблюдая, как я лихорадочно открываю кран и подставляю ладони под ледяные струи. Вода бьёт по коже, но не помогает — только заставляет сильнее ощущать жар, разливающийся под кожей.       — Ну что, освежился? — доносится его голос, нарочито ленивый.       Я брызгаю водой в лицо, но от этого только хуже — капли стекают по шее под воротник, и я представляю, как его пальцы проделывают тот же путь...       — Заткнись, — хриплю я, хватаясь за край раковины.       — А что я такого сказал? — он притворно-невинно поднимает брови.       Я оборачиваюсь, вода капает с подбородка, и вижу, как его взгляд скользит по моей шее, по мокрой футболке, прилипшей к груди...       — Дэн... — голос срывается.       — М-м?       — Ты... ты специально.       — Конечно, специально, — он ухмыляется. — И что ты собираешься с этим делать?       Я сжимаю кулаки.       — Ничего.       — Врёшь.       — Да! Вру! — выкрикиваю я. — Но это ничего не меняет!       Дэн медленно поднимается с дивана и идёт ко мне. Каждый его шаг заставляет сердце биться чаще.       — А мне кажется, меняет, — говорит он тихо, останавливаясь так близко, что я чувствую его дыхание. — Например, теперь я знаю, что ты целуешься, кусая губы.       Я краснею ещё сильнее, если это вообще возможно.       — И что?       — И ничего, — он пожимает плечами, но его глаза горят. — Просто... полезная информация.       Я хочу что-то ответить, но в этот момент его рука касается моего бедра, и все мысли испаряются.       — Д-дэн...       — Тсс, — он прикладывает палец к моим губам. — Не думай.       И я перестаю.       Я поднимаю на него глаза — и тону в его взгляде, прожигающем во мне дыру размером со вселенную.       В этом взгляде — тысячи невысказанных слов, обещаний, которые он не давал, но которые я уже прочитал между строк. Его пальцы скользят по моему подбородку, заставляя кожу гореть там, где он касается.       — Ты видишь это? — он шепчет, и его голос звучит так, будто доносится сквозь толщу воды.       — Что? — мой собственный голос дрожит.       — То, что ты всегда боялся разглядеть.       Он наклоняется ближе, и я чувствую, как его дыхание смешивается с моим.       — Ты не ошибся.       Эти слова падают мне в грудь, как раскалённый уголь. Я хочу верить. Хочу перестать бояться.       И когда его губы снова касаются моих, я понимаю — убегать больше некуда.       Да и не хочу я.       Не хочу.       Он разворачивает меня спиной к раковине и прижимается своими бедрами к моим. Вдавливая так, что я знаю наверняка — он точно чувствует это.       И он не просто чувствует — он наслаждается этим. Его губы растягиваются в той самой наглой, самоуверенной полуулыбке, от которой у меня перехватывает дыхание.       — Ну вот, — Дэн нарочито медленно проводит ладонью от моего бедра к талии, — а ты говорил, что ничего не меняется.       Я пытаюсь что-то ответить, но он прижимается сильнее, и все слова застревают в горле. Вместо них вырывается только сдавленный стон.       — Тише-тише, — Дэн притворно оглядывается, хотя мы точно одни, — а то подумают, что я тебя тут... ну. Знаешь.       — Дэ-эн, — я хватаю его за запястье, но не отталкиваю. Не могу. Не хочу.       — Что, солдат? — он наклоняется, и его губы почти касаются моего уха, — прикажешь остановиться?       Я зажмуриваюсь. Он знает. Знает, что я не скажу этого.       — ...Нет.       Его смех — низкий, довольный — обжигает кожу.       — Тогда держись.       И его руки уже скользят под мою футболку, а губы находят то место на шее, от которого у меня подкашиваются ноги.       Я хватаюсь за край раковины, чтобы не упасть.       Но падаю всё равно.       Прямо в него. Дэн ловит меня легко, как будто знал, что так будет. Его руки обвивают мою талию, прижимая так близко, что я чувствую каждый его вдох, каждый стук его сердца — или это моё бешено колотится, сливаясь с его ритмом? — Ну вот, — он целует уголок моих губ, — а говорил — "не могу". Я хватаю его за плечи, пальцы впиваются в ткань майки. — Заткнись... — Сделай сам, — бросает он вызов, и в его глазах — тот самый огонь, от которого у меня перехватывает дыхание. И я делаю. Целую его так, будто от этого зависит моя жизнь. А может, так и есть. Потому что когда его пальцы впиваются в мои бёдра, когда он приподнимает меня и усаживает на край стола, когда между нами больше нет ни миллиметра расстояния — я понимаю: Это уже не остановить. И слава богам. Слава ему. Его пальцы под моей футболкой горячие, как угли. Они медленно ползут вверх по животу, оставляя за собой следы из мурашек, и я содрогаюсь, когда его ноготь случайно задевает сосок. Дэн замечает это — конечно замечает — и тут же возвращается, чтобы провести подушечкой пальца по чувствительному участку снова, уже намеренно. — Д-дэн... — мой голос звучит хрипло, чужим. — Мм? — Ты... — я глотаю, когда его большой палец начинает медленно крутить вокруг соска, — ты же... ах... ты же бог... Он смеется прямо мне в губы, и от этого смеха по всему телу пробегает дрожь. — И что? — Ты не должен... — Должен, — он перебивает меня, внезапно серьезнея. Его глаза темнеют, становятся глубже, древнее. — Именно потому, что я бог, я должен это делать. Он наклоняется и захватывает мой сосок губами прямо через тонкую ткань футболки. Я вскрикиваю, выгибаясь всем телом, но его руки крепко держат меня за бедра, не давая пошевелиться. — Ведь если не я, — он переходит на другую сторону, его язык обжигающе горячий даже через ткань, — то кто же покажет тебе, — зубы слегка задевают кожу, заставляя меня вздрогнуть, — на что ты на самом деле способен? Его руки скользят вниз, к поясу моих брюк, и я судорожно хватаю его за запястья. — Подожди... я... Дэн замирает, поднимает на меня глаза. В них читается вопрос, но нет разочарования — только терпение. Бесконечное, божественное терпение. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как дрожат мои руки. — Я... я никогда... с мужчиной... в этом теле... Его выражение лица меняется, становится мягче. Он берет мои ладони в свои и прижимает их к своей груди, чтобы я чувствовал, как бьется его сердце. — Брен, — его голос звучит так нежно, что у меня перехватывает дыхание, — ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я не видел, как ты сомневаешься в каждом своем шаге? Он наклоняется и целует мои пальцы один за другим. — Но сейчас — только сейчас — перестань думать. Доверься мне. И когда его губы снова находят мои, я понимаю: сопротивляться бесполезно. Да и зачем? Я отпускаю себя. Отпускаю прямо в его руки. И он ловит. Как и обещал. Его пальцы развязывают шнурку на моих брюках с неприличной медлительностью. Каждое движение — пытка. Я чувствую, как кожа под его прикосновениями буквально горит, а внизу живота собирается тугое, горячее напряжение. — Дэн... — мой голос звучит как предупреждение, но он только усмехается, целуя меня в уголок губ. — Терпение, солдат. Разве не этому вас учат? Я хочу что-то ответить, но все слова теряются, когда его ладонь наконец скользит под ткань. Его пальцы обхватывают меня — уверенно, без тени сомнения, будто он делал это тысячу раз. Может, и делал. — Ох... — вырывается у меня непроизвольный стон, когда его большой палец проводит по чувствительной головке. — Вот видишь, — Дэн дышит мне в шею, его губы скользят по пульсирующей вене, — а ты говорил "не могу". Я хватаюсь за его плечи, ногти впиваются в кожу. Он не останавливается — наоборот, начинает двигать рукой в том же неторопливом ритме, сводя меня с ума. — Ты... ты специально... так медленно... — Мм? — он притворно непонимающе поднимает брови, но в его глазах — озорной блеск. — А как надо? Вот так? Его движения ускоряются, и я сдавленно крякаю, запрокидывая голову. — Да... нет... черт... Дэн смеется — низко, по-кошачьи довольный — и вдруг останавливается. Я открываю глаза (не помню, когда закрыл) и вижу, как он медленно облизывает губы. — А может... вот так? И прежде чем я успеваю что-то сказать, он опускается на колени. Первое прикосновение его языка — как удар тока. Я вскрикиваю, хватаясь за край стола. Дэн не торопится — он исследует каждый сантиметр, как будто хочет запомнить вкус. Его руки крепко держат мои бедра, не давая пошевелиться. — Дэн... я... я не... Он поднимает на меня глаза — темные, полные обещаний — и я забываю, что хотел сказать. — Расслабься, — шепчет он, и его горячее дыхание обжигает кожу. — Я же обещал. И когда его губы снова обхватывают меня, я понимаю — сопротивляться бесполезно. Я сдаюсь. Сдаюсь полностью. И это... Это божественно. Его язык скользит по мне волнообразно, как будто пробует на вкус каждый изгиб, каждую трепещущую вену. Я вцепляюсь пальцами в его кудри — они удивительно мягкие, шелковистые между пальцев — и чувствую, как он усмехается прямо на моей коже. Этот смех, вибрирующий по всей длине моего тела, заставляет меня выгнуться дугой. "Ты... ты же бог..." — я бормочу что-то бессвязное, но он только прижимает меня сильнее к столу, его ногти слегка впиваются в бедра. Вдруг он отстраняется — и мне холодно, пусто, я уже готов застонать от потери — но затем его пальцы скользят ниже, туда, где я никогда никому не позволял прикасаться. Мое тело напрягается автоматически. "Стой... я..." — голос срывается, но Дэн просто поднимает на меня глаза. В них нет насмешки — только бесконечное понимание. "Брен," — его голос звучит так мягко, что мне хочется плакать, — "я же чувствую. Чувствую, как ты дрожишь. Как боишься. Как хочешь." Он целует внутреннюю сторону бедра, и я содрогаюсь. "Давай попробуем вот так..." Его палец — осторожный, неторопливый — скользит по самой чувствительной точке, и мир взрывается белым светом. Я хватаюсь за что попало (оказалось, это его плечо), и Дэн ловит мой вопль своим ртом. Его поцелуй теперь на вкус как я — странно, интимно, невероятно. Когда я прихожу в себя, он держит меня, прижимая к своей груди. Его сердце бьется так же часто, как мое. "Видишь?" — он целует мне веко, потом нос, потом уголок губ, — "Ты же прекрасен. В любом обличье. С любым количеством сережек." Я прячу лицо у него на шее, вдыхая запах его кожи — виноград, дым и что-то древнее, вечное. "Я... я не знаю, что сказать..." "Ничего не говори," — он гладит мои волосы, и я чувствую, как его губы растягиваются в улыбке, — "Просто запомни это чувство. Навсегда." И я понимаю — даже если завтра мир перевернется, даже если я снова поменяюсь, даже если Дэн вдруг исчезнет (хотя боги не исчезают) — этот момент, это тепло, эта дрожь в пальцах... Это останется со мной. Навсегда.