Воспринимайте безумие не всерьёз

10.03.1834 Поистине Петербургский ледяной дождь и северный ветер с моря бушуют который день, не позволяя интеллигенции и дворянам прогуливаться меж ровных рядов улиц, проспектов и каналов по пропитанной холодом брусчатке. Всех и каждого одолевает тоска без общества, без ярких солнечных дней и интересных разговоров. Серость неба и уныние жителей угнетают абсолютно всех, потому ныне в промозглом Санкт-Петербурге гремит бал. Каждые пять минут к дому графа и графини Князевых подъезжают кареты, господа под жестоким ливнем ведут дам в пышных дорогих платьях под руку, поминутно раскланиваясь с знакомыми, товарищами или высокими по чину людьми, во дворце — музыканты, наигрывающие спокойную мелодию, не мешающую общению. По главному залу расхаживает сам Сергей Васильевич Князев — великий граф и владелец дворца, ныне принявшего гостей, переговаривается с князьями, дворянами и важными государственными деятелями. Возле высокого окна с тяжёлыми шторами, отливающими винным оттенком, стоит Андрей Князев, сын того самого Сергея Васильевича. — Ваше Сиятельство! — Звонкий голос лакея вырывает потомка великого графа Князева, из тяжелых раздумий. — Ваше Сиятельство, к вам изволили графья Горшенёвы пожаловать, велели проводить. Угодно ли Вашему Сиятельству принять гостей? — спасибо. всей семьёю изволили прибыть? — никак нет, Ваше Сиятельство. Граф Михаил и граф Алексей прибыли, Михаил Юрьевич ожидает вас в левом крыле на последнем этаже. — молодец, свободен. — сухо бросает Андрей, и не церемонясь прорывается сквозь толпу дам в пышных платьях, узких корсетах и высоких каблуках и господ в неудобных костюмах, врезающихся в шею воротничков и ботфортах. Всюду весёлые разговоры, шампанское, пробки в потолок, обсуждение новостей и городской светской жизни. Но Князеву-младшему не до всей пышности и сплетен. — ах, вы слышали, вышла в продажу новая глава Евгения Онегина, да да, seigneur, вы не ошиблись, из-под пера великого Пушкина, прямиком с Олимпа. — вы представляете, mon chèri, обещались явиться его императорское величество лично... — так скажем нет цензуре, товарищи! Всё это пролетает мимо ушей. Это сейчас не важно. Андрей выходит из залы, торопливо поднимается по лестнице с изящными коваными перилами, устланной красными коврами. Снизу, из главной залы доносится сменяющаяся. Андрей распахивает створки тяжёлой дубовой двери, ведущей в залу на последнем этаже. Помещение, надо сказать, не особо большое по меркам пышных просторных дворцов, место само по себе непроходное, а потому безлюдное. — здравствуй, Миш. Парень, стоящий у окна и с тоскливым взглядом следящий за подъезжающими и отъезжающими под дождём каретами, разворачивается, делает несколько шагов к Князеву, мягко улыбается. — и тебе здоровья, Андрюша. Как живётся-то тебе? — всё хорошо, не жалуюсь. Сам как? — спасибо, я смел, весел и полон сил жить. Что сказали в издательстве? — не возьмут. Цензура не пропустила. — вот как? Прочти. — Застыли каменные стены подземелья Слышны повсюду крики ужаса и плач, Шептал под нос себе мужик, дрожа с похмелья "В моём лице теперь у Бога есть палач!" Седой монах с крестом и в чёрном одеянии Спустившись с факелом в темницу, произнёс: "Все, кто здесь есть, должны испытывать страдания! Я слышу Бога, он желает ваших слёз!" — хм... На самом деле по всем правилам цензуры они не имеют права не издать, но фактически это не понравится властям и духовенству, ты же понимаешь? — понимаю. Потому и не отстаиваю. Скучновато, не находишь? Я стал уставать от общества.. — рано чувства в нем остыли, Ему наскучил света шум, Красавицы не долго были Предмет его привычных дум, — со смехом цитирует Мишка. Андрей смеётся вслед за ним, переглядываются.. — кстати о дамах. Есть ли та самая дама сердца, ради которой ты готов на всё? — мм.. Скорее нет. Не мне тебе говорить. Горшенёв снова улыбается, с неподдельным азартом и огоньком в глазах глядя на собеседника. — потанцуем, meine Sonne? Миха в целом предпочитал немецкий французскому, по возможности изъяснялся на нём, но к его чести надо заметить, обоими он владел в совершенстве, в отличии от Андрея, с трудом понимающего привычную для дворянина французскую речь, что не скрылось от Горшенёва. Привычное любимое meine Sonne всякий раз ласкало ухо молодого поэта, ведь перед таким, да еще сказанным Мишкой кто устоит... Музыка доносящаяся из главного зала сменяется на вальс. Андрей шагает к Мише, кладёт левую руку чуть ниже лопаток, правой берет чужую прохладную ладонь, чувствует, как Мишкина рука опускается на его плечо. Вдох.. Выдох происходит не сразу: молодые люди сталкиваются взглядами, оба держатся, оба пристально смотрят. В следующую секунду происходит первое мягкое движение. Налево, налево, поворот, налево... Горшенёв мягко улыбается, видя сосредоточенность и старания Андрея, чуть сжимает плечо пальцами, движения ускоряются вместе с музыкой из зала. Налево, налево, поворот, плавные шаги, мягкие прикосновения.. Андрей выдыхает и наконец тоже улыбается, кажется, только сейчас начав чувствовать себя комфортно. Мелодия снова ускоряется, еще активнее, еще ближе... Налево, налево, поворот, заученные наизусть правила танца, а потому уверенность в себе. Лёгкость, свобода, счастье от того, насколько всё... Хорошо в кои-то веки. — ich liebe dich, meine Sonne, — неожиданно шепчет Горшенёв. Андрей замирает на месте. — что? — ты понял.