До солнца и обратно

Лихорадочно сжимающиеся руки на подлокотниках кресел и первая посадка в Рио-де-Жанейро казалась ненастоящей. Это малюсенькое окошко самолета с кучей засохших капель и разводов. Эти влажные от пота пальцы которые соскальзывали. Хината нечаянно задел пассажирку, подкрашивающую губы. Громоздкий ландшафт в окне — пляж, дома, дороги — часть чьей-то чужой жизни и остается в тех картинках в Питересте, которые Хината впервые решил посмотреть примерно за месяц-два до своего отправления. Они казались такими ненастоящими, блестящими, жутко яркими. Шоё даже поставил одну из них на обои, потом быстро засмущался и убрал. Однако сейчас, все домики, берег и горы были картонными. Изношенными. Серыми. Осознание что все эти огромные оглобины, пляж и дома уже были частью чьей-то другой жизни было очень скомканным и долго блуждало в голове, словно уже само по себе пакуя чемоданы обратно и смотрящее билеты. Эта другая, чужая жизнь кипела в клубах и жестикулировала при любом удобном случае. В этой другой жизни старушки в расшатанных и скрипящих автобусах жаловались на жизнь бедным незнакомцам, которым посчастливилось сесть прямо напротив них. Сиденье в этой жизни дрожало сильнее чем машинка во время режима отжима. И так вместе, в таком случайном диалоге, в этой иной жизни. Вместе до конечной. И спустя два часа, ты уже часть её жизни. Вы уже здороваетесь друг с другом на следующий день, в этом же опоздавшем на такое же время автобусе и Мария уже не случайная сомнительная дама. И в другой жизни тебе уже интересно, почему она развелась со вторым мужем. В этой жизни, примерно тридцать часов назад, ни о каких диалог с незнакомцами речи и не шло. Дело даже не в Хинате и не в идеальных и модернизированных автобусах, приходящих минута-в-минуту. В этой жизни Хинате удалось приехать за два дня до начала одной из своих тренировок, и он никогда не ощущал такой пустоты. Он даже не знал как правильно описать это чувство. В его рюкзаке и чемоданах было уже припасено куча солнцезащитного крема, он даже не знал, что за тип или марка, мама и сестра уже успели все нагуглить и прочитать, всё, что оставалось — слепо довериться. Теперь это казалось ещё более глупым. Он никогда не пользовался солнцезащитным кремом больше чем просто «немного на щеки, что-то на нос и на плечи, а там посмотрим». Он никогда так сходу не ловил такси — выходить чуть ли не на середину полосы и будто останавливать машину своими руками, параллельно видя как тренер судя по всему торгуется за цену. Хината никогда не торговался за цену на такси. Хината в целом никогда не торговался. Вокруг никогда не было так много шума. Гогот, неразборчивые тона и восклицания, так много движений рук: одна явно пожилая женщина, недалеко от одного из вызодов из аэропорта, агрессивно похлопывает своего и без того уставшего мужа и кричит на расписание автобусов. В это же время тренер на японском, в котором уже чувствуется что-то чужое, не то, приветствует и так радуется, словно это его первый раз вне дома, на новом континенте. В его японском просачивается «л» или более жесткое «р», они совсем не такие, какими бы их произнёс Хината. В японском вообще нет «л». И так-то это Шоё надо радоваться. И он радуется. Он просит воды и жадно глотает и сразу закашливается. Вкус же другой. Пластиковая бутылка липнет к ладони, вода сладковатая, с неожиданной горечью, будто он только что пил из деревенского родника у бабушки. И это так же сильно выбивает из колеи, как очередная проваленная попытка понять, как же можно правильно это поймать, уловить, сформулировать. Оно уже здесь и всё что остается — понять, прижиться, приспособиться. Хината неловко улыбается и уверяет, что с ним всё хорошо. И с ним правда всё хорошо: новые удобные боксеры (мама сказала: «не позориться своими подростковыми»), даже носки и футболка, обычно он бы просто мерцал. У Хинаты была странная привычка сразу носить новые вещи в день их покупки. Иногда это доходило немного до абсурда, когда новая зимняя куртка бы носилась в октябре, мама тогда ничего не говорила и только смеялась, уже привыкла. Сейчас Хината не привык. Такое количество нового впервые казалось чем-то душащим, это не хотелось носить сейчас. Сейчас самая легкая футболка уже немного влажная от пота, а пальцы оставляют небольшие влажные разводы на чем бы не улеглись. Когда-то давно Хината читал о случае, когда бывший одной женщины сделал дубликат ключей и в тайне передвигал вещи в квартире его бывшей девушки, чтобы она думала, что она постепенно сходит с ума. Для Хинаты это было что-то похожее вот только эту квартиру будто перестроили нахрен зеркально. Те же, такие же люди со своими переживаниями и проблемами, но они другие. Они не те. Они двинутые. Сдвинутые. Отзеркаленные. Ай, ладно. Хотелось просто остановиться и извиниться, схватить огромный чемодан («Шоё, зачем тебе два, если одежда там подходящая да и дешевле скорее всего!») из багажника и бежать, возможно сбить ту самую старушку всё ещё ждущую автобус на остановке, потому что автобусы здесь опаздывают. Потому здесь люди кричат и жестикулируют в нормальном разговоре. И он уже часть этого здесь. Но там Автобусы никогда не опаздывают, обычно опаздавший это ты — неловкий школьник с потным лбом, ссутулившийся под строгим взглядом водителя, которого ты видишь уже который год подряд и который знает, что ты часто опаздываешь и будет специально медленно-медленно подъезжать к твоей остановке, чтобы Шоё наверняка успел. Но тут Хината бы словил пару ласковых на португальском и бежал-бежал-бежал не оборачиваясь, пока расписание со своими еле светящимися циферками и буковками не покажет заветные рейсы на пересадки и там, дальше, куда угодно — японский паспорт позволяет и денег у него много, мама и Кенма дали побольше на всякий случай. Дальше снова режущие плечи лямки тяжелого рюкзака и вперед по новой — тридцать часов и пахнувший топливом и пылью воздух и гораздо более тихий аэропорт. В диапазоне между отчаянием и надеждой он выйдет в одном из аэропортов Токио, там будет ‘добро пожаловать домой’ на японском. Так много людей его провожали. Так много людей ему помогли и были так рады. Только даже если бы Шое все это провернул, если бы он прыгнул в прошлое, даже если бы он спрыгнул бы с самолета с парашютом («простите, у меня неотложная миссия, нужно свалить отсюда прямо-сейчас-к-чертовой-матери-миссия) и доплыл бы, телепортировался бы обратно в аэропорт Токио. Но никого бы уже не было. Потому что в прошлом остался только он сам. Хината поворачивается и смотрит в окно пустыми глазами. Тренер замолкает. По Хинате видно, что он не слушал. Это не страшно. Тренер все прекрасно понимает. Он понимает много налички в рюкзаке ибо ‘да кто ж знает когда ты доберешься до банка’. Он понимает запасной телефон, он понимает, что скорее всего Шое купил не тот солнцезащитный крем, ибо бразильское солнце на щадит, оно не прихорашивает рыжие кудри, оно не щадит юношескую кожу. Он понимает то, что Шое даже не подозревает, сколько бразильские банки будут сдирать с него в качестве комиссии за перевод денег на карту японского банка и как же тяжело ему будет потом. Он понимает, что самое страшное только впереди. Поэтому он тихо смотрит на немного влажный от пота руль под руками приятного водителя, обменивается с ним же парой слов и так же, как и Шоё, немного меланхолично смотрит в окно, в надежде на то, что дождь, обещанный в ближайшее время, поможет Хинате хоть немного адаптироваться к погоде. И, если честно, это помогает. Позже, после неловкого первого разговора с соседом, закупки продуктов на первое время с тренером, дождь на выходных действительно спасает. Дом Хинаты и Педро находится на небольшом пригорке, так что вид из окна комнаты Хинаты, только местами, но все же напоминает дом. А если прищурить немного глаза и, сев на подоконник, громко вдохнуть, так чтобы было больно в груди, можно ненадолго оказаться дома. Почувствовать себя дома помогают и другие вещи. Пока Хината обустраивался, он нашел странный постер на английском, кажется от предыдущего владельца. После того, как он набрал текст в приложении, его можно было бы перевести как «Дорога к солнцу и обратно». И Хинате это понравилось. Даже не в силу пафосности и одновременной простоты фразы, просто это была первая бумажка, которую он повесил себе на стену и это казалось безумно символичным. А ещё более символичным ему подумалось то, что он прилетел из страны восходящего солнца и обязательно вернется обратно, и что это и послужит ему напоминанием, ежедневным присутствием повода для этой мысли, что он не зря тут. Что он приедет домой. Потому что, тренер был чертовски прав, что такой организованности, как дома, тут не будет. И как бы не соответствовал бразильский темперамент импульсивности Хинаты, как бы не природнились ему бабушки Такуары (Все самые разговорчивые женщины почему-то собрались именно в Такуаре, господи, какой же у них трудный акцент!), бюрократия Бразилии посчитала его клоуном, которого бросил в попытке сбежать целый цирк. Да, да, у вас ВНЖ? А доход? А регистрация? А налоги? Какая-какая у вас профессиональная деятельность? А вы на этом зарабатываете? Простите, зачем вы надеваете радужный кудрявый парик? А кто спонсирует? А налоги? А красный нос для чего? И никто не мог помочь. Ну, просто, так получилось, что обычным японским мальчишкам не приходилось вставать на регистрационный учет в западном Рио и реддит пятилетней давности будет единственным постом с нормальными объяснениями, а чаты в фейсбуке будут радовать своей прошлогодней историей сообщений о том, как правильно оформлять документы. И, так получилось, что его ситуация настолько уникальна, что его документы были отправлены на дополнительное рассмотрение и паспорт он свой получит бог знает когда. А это, вообще, законно, забирать паспорт? На целых три дня? Оказалось, что в Бразилии да. В Бразилии вообще много что оказалось «да». «Да» — наличке (они просто хотят платить меньше налогов, но об этом Хината узнал только от Ойкавы и до этого искренне думал, что им приятно ощущение денег в кошельке). «Да» — работе круглыми сутками и потом очень ленивым выходным. «Да» — опозданиям минимум на пятнадцать минут. «Да» — людям в очень открытой одежде, что по началу просто до жути смущало. Пока Бразилия швыряла, натягивала, как сову на глобус, свои «да», Шоё испытывал все трудности от тех «нет», которые пришлось сказать себе после переезда, и ему просто хотелось, чтобы кто-то это разделил. Просто ненароком начал диалог о трудной жизни переезда и о культурном шоке, однако сам Хината не хотел ничего такого начинать. Да и волновать никого лишний раз не хотелось, в целом самому уже совсем понемногу, но все же начало местами притираться это место. Просто капельку. До первой потери кошелька или разряженного телефона на незнакомой улице, до очередного взгляда на один единственный постер на стене, до впервые нейтрального для него вкуса воды и до первого автобуса, время прихода которого он угадал. Это привыкание, оно и так хорошо и так страшно ощущается. Оно и хочется и колется. Оно, как дилемма дикобразов — ты жаждешь приблизиться, но тоже колешься иголками из страха, и оно так же. Оно отталкивает — грубыми людьми на улице и манит — первыми успешными прыжками на песке и бризом, который все больше радует. Но оно всё так же пошатывает ту оставшуюся рутину и спасают лишь небольшие моменты, как книга о медитациях и правильном дыхании при волнении от человека, с которым он был в паре жалкие четыре недели — невероятно приятный человек, очень хорошо читавший людей и быстро понимающий, что к чему. Он ещё часто угощал Хинату после тренировки. Даже разок позвал его на большой ужин, но это было так похоже на свидание, что Хината смутился и отказался. Но парень не испугался, а просто подарил книгу и продолжил потрясающе играть, как ничего не бывало и это было как глоток вкусной воды. А воды вкусной, для Шоё, тут было мало. Знаете, это кажется такой мелочью, но это очень важно, когда чего-то, хоть чего-то, напоминающего дом, вокруг нет. Но она была! Она есть! Не только этот потрясающий парень, но и волшебные бабушки, выбивающие ему (ну и себе, чего скрывать) скидки на продукты на рынке, после того как он пару раз помог им донести сумки, их очаровательные порывы сразу же женить его на своих внучках, их небывалое, просто до ужаса оптимистичное отношение к жизни. Жизнь бабушек, о, черт, эти бабушки! Они были далеко не из самых безопасных районов и Хината слышал очень жуткие истории, которые они повествовали а-ля: «Ну и вот так я избежала киллера моего соседа, он оказался каким-то важным дядькой, но я была так занята готовкой, что даже не услышала выстрелы». И после этого, ему, пусть и ненадолго, становилось так спокойно на душе. Не от того, что с ним, слава богу, такое не случится, а скорее от их отношения к таким трудностям жизни. Они шутят жуткие шутки и анекдоты об этом, больше жалуясь не на горести жизни а на боли в коленях («Надеюсь ты, мальчишка, осторожно бегаешь! Вот я в твои годы…»), и они так странно вдохновляют. Они подпитывают. Как приятная игра на пляже. И, раз он давно не сталкивался с Бруной, Карлой и Мартой, его отдушиной стало присоединение к случайным играм на пляже. Оно происходило похожим образом на то, как ты случайно начинал говорить здесь, в Бразилии, с незнакомцами на улице. У Шоё ещё промелькнула мысль о том, что им все же надо обменяться номерами, а то зная Карлу, она будет таскать кучу ящиков с фруктами просто потому, что просить своих соседей будет выше её сил («Они даже не поздоровалась со мной, когда заехали в квартиру!»). Как хорошо, что на пляже даже здороваться не надо. Это было самым комфортным способом нарушения личного пространства, как бы это странно не звучало. Ибо не надо было снова рассказывать свою «легенду» о переезде и планах, о том, что жениться он не планирует, нужно было просто спросить, можно ли присоединиться. Иногда даже спрашивать не надо, кто-то при виде нового лица на пляже сразу же просто просит о замене игрока, чтобы сбегать за пивом или за едой. А остальное приходила само, если нужно было. И оно пришло, просто в странной форме. Оно пришло в футболке с надписью «Sumeshi», как всегда идеальной укладкой (Шоё готов поспорить, он даже, черт возьми, не старался, они будто всегда так чертовски красиво лежат!), оно ворвалось вместе с селфи, отправленного всем-всем-всем, то ли на зависть, то ли на радость. Хинате это были исключительно на радость. В радость, за радость, это, если честно, были все возможные формы этого сочетания. Потому что Ойкава знал. Он знал всё, от тяжелых вздохов на взгляд приложения банка (потому что оно, черт возьми, такое странное и неудобное) до палочек, которые всегда в сумке. Он знал про трудности нового языка, он знал про очередной квест найти подходящий солнцезащитный крем, о странном информационном вакууме и социальных проблемах, об утрате чувства «заслуженного» пространства. И он знал Шоё. Как-то по-странному, без слов, он просто чувствовал — как тот самый мимолетный запах дождя из окна своей комнаты, от возвращал эти ценные мгновения и ощущения дома, он был прямо здесь. Этот черт. Этот обворожительный мерзавец знал все. Он даже сразу понравился бабушкам. Они тоже, наверняка, что-то знали. Но Шоё, впервые в Бразилии, не хотелось чего-то знать. Ведь Ойкава-сан расскажет. Он не утаит и детали, он расскажет о личном-личном-личном и одарит советом, будет прост, прозрачен и чист. Он может быть ироничным, но никогда не будет ходить вокруг да около. И он всегда обнимет — крепко-крепко и его не надо будет посвящать во все детали «легенды». Ойкава захочет узнать, что было и есть под этой легендой. Что было до нее. Как было в начальной и средней школе. Он никогда не спросит «что ты делал все это время?». Ойкава спрашивает не о том, что случилось, а о том, как это повлияло на Хинату и от этого он не мог перестать рефлексировать. И Шоё учится, и даже не подозревает, что Ойкава тоже учится. Он учится правильно обнимать у Марты и больше никогда не «приобнимает» («Тоору, если ты решился обнимать, будь мужиком, обнимай как надо! Чтоб все мои суставы протрещали! Ай-ай-ай-да-да-вот-так-только-не-убей-мать-твою»), он учится смотреть на мир глазами Хинаты. Шоё. Ведь он не задумываясь, с самого начала обнимал крепко-крепко, был трудолюбив и искренен и так жил. Просто олицетворял жизнь. Без надумываний и преувеличений, ведь всё понемногу это волейбол, а значит волейбол тоже прост. Это проверено на странном случае с двумя пиво-братками. Это напомнило ему напомнило о том, что это просто потрясающая игра. Хочешь — играй на пляже на пиво, хочешь — становись олимпийским атлетом, главное — наслаждайся. И Шоё наслаждался каждой секундой, даже не просто самой игры, а жизни. Казалось, что он впитывает ее как губка — со всеми прелестями и грубостями, перерабатывает как мусорный завод в Норвегии и отдает только хорошее. Только нужное. И Тоору это было нужно. Тоору нужны были эти вечера со «спасибо за еду» перед ужином, Тоору нужно было напоминание о том, что даже простая прогулка по горам это приключение, очень нужное приключение. О том, что ко всем и ко всему нужно относиться с пониманием — даже к песку. Песок — хороший. Это бред? Вы видели Шоё, произносящего эти слова? Вы бы передумали. Вы бы, возможно, переписали бы ему всю свою собственность, если это то, в чем бы он искренне нуждался. Но ему этого было не надо. Шоё нужен был Тоору. Не как воздух, не как еда или волейбол, а как тот самый первый постер на стене, так же как Тоору нужен был Шоё. Пусть даже ненадолго. Они не утопали друг в друге, без секса, и лишних романтических диалогов. Просто Хината предлагал ночевать у него, когда у Ойкавы были матчи в Бразилии и вопросов не возникало. Их не было даже когда они проснулись в обнимку, в трусах и немного взмокшие из-за утреннего солнца, бьющего прямо в глаза. Разница температур была такой стремительной, что засыпать в одежде и просыпаться без неё было нормой и ничего более. У Тоору была немного другая норма. Она проявлялась в поцелуях в шею при обнимании, бегающим по спине рукам, при вопросе — ему этого достаточно. Он не приехал сюда ради тела Шоё, он просто приехал к нему и не может и не хочет ничего делать со своей несколько кошачьей тактильностью, а Хината и не против. Хината не против чувствовать его запах на подушке и на футболках, ибо одалживать их ненадолго становится их шуткой, просто тем, что они начали делать без слов. Так же как и готовить завтрак друг для друга, знакомиться с соседом («Хината, Ойкава-сан выглядит как типичный персонаж из аниме», «правда?», «да, но ты ещё не видел его на телевидении, так что не считается!», «Шоё?!») или встречать друг друга в аэропорту, даже если пересадка всего на два часа, даже если не говорить, а просто сидеть и молчать в жестких металлических креслах в зале ожидания, а потом аккуратно поцеловать в макушку и долго-долго обнимать, ловя взгляды, и от этого прижимать друг друга только сильнее. В жизни вообще так много вещей стали нормой. И они научились это принимать, как есть, как они приняли друг друга. Так внезапно, но осторожно влились в чужие жизни и возвращались волнами на пляже и закатами. Возвращались в дом Марты и помогали собирать фрукты Карле, ходили в горы и, конечно играли в волейбол. И они больше не знали, что можно назвать домом. Если хотелось описать это состояние на японском — получалось очень поэтично, но не чувственно. На португальском и испанском, при всем желании, они так и не смогли найти подходящих слов. В голову пришло только «Мы прошли до Солнца и обратно, мы не знаем зачем, но этот путь был нам важен как сам факт своего существования». Эта фраза сложилась вскладчину на четырех языках и была названа исключительным в своем существовании произведением. Ведь самим своим существованием этот путь так многому научил. Он, как и его описание, получился в складчину, из кучи языков и уточнений. И, поэтому, сколько бы ещё не было невзгод им не было уготовлено, они знали, что это не будет зря. Так же, как и температура посреди матча, так же, как и потянутую ногу. Они к чему-то привели и чему-то научили, в волейболе или вне его. Быть может, они на самом деле ещё не пришли к Солнцу, но не от этого ли, жизнь стала бы ещё интереснее?