стук в стеклянную грудную клетку

      — Ты когда-нибудь думал, Жан, — Гарри кашлял кровью, но делал это романтично, как рок-музыкант, умирающий от туберкулёза в новогоднюю ночь, — что мы всё ещё в том гостиничном номере? Что я умер? И ты... просто сидишь рядом?       Жан не отвечал. Он раскуривал сигарету. В ней не было табака — только его терпение и сгоревшие нервы. Дым выходил из его ноздрей как заклинание против безумия, но было поздно: заклинания не действуют на мёртвых.

Гарри был тёплым. Это раздражало.

      — Я знаю, ты хотел бы, чтобы я исчез, — хрипел Гарри, — но, может быть, ты просто хочешь, чтобы я был другим. менее мной.       — Гарри, — тихо сказал Жан, — ты — пепельница. Даже если вымыть, ты всё равно предназначен для окурков.       Это был комплимент, насколько позволял его характер.       Позже, в ночной тишине, наполненной храпом квартала, Гарри прильнул к Жану. Он дрожал. Как дверь, за которой кто-то умер. Он скользнул ладонью под его рубашку.

— Мне холодно.

— Это не повод.

— Тогда просто... скажи, что я живой.

— Ты голосливый, Гарри. Живой — спорно.

      Он не остановил руку. Он вообще не останавливал Гарри. Никогда. Даже в том кабинете, где дважды-ефрейтор лежал лицом вниз на ковре, шепча, что видел Бога и тот был похож на бутылку из-под «Красного Командора».       Жан смотрел на Гарри. Его лицо было складчатым, как бумажный пакет, в котором хранили слишком много слёз и сигарет.       — Если ты сорвёшься снова... — сказал он.

— Я уже сорвался. Я — срыв.

— Тогда будь красивым, чёрт тебя подери. Хотя бы в этом.

      Утром всё было снова серым. Мир не кончился. Только сигареты. И сахар. Гарри сидел, скрестив ноги, как упавший идол. Жан наливал кофе.

— Ты выглядишь... менее мёртвым.

— Потому что ты был со мной.

      Жан не ответил. Он просто дал ему чашку. Горячая. Белая. Настоящая.       А потом Гарри всё же спросил:       — Если бы я умер на том полу... ты бы пришёл?       — Я бы пришёл, Гарри.       — А если бы меня сожрали мои же галлюцинации?       — Тогда я бы их тоже сожрал.       И Гарри улыбнулся. Впервые не как пьяница. А как человек, которого всё ещё держит на этом свете чужое "я тебя не брошу". Даже если оно сказано через зубы и с привкусом крови.