февраль 1952.

Шёл февраль 1952 года. Холодный и суровый, он продолжал нести смерть. Чон Юнхо никогда не хотел воевать с братьями по крови. Тем более на севере к него остались друзья — они перебрались туда ещё детьми вместе со своими семьями. А он остался. Из-за любви к морю пошёл служить во флот, едва повзрослев. И теперь отчаянно пытается выбраться из холодной, пробирающей до костей воды Жёлтого моря. Их крейсер пошёл ко дну двумя часами ранее вместе с большей частью команды, с сослуживцами — друзьями — Юнхо, а он всё продолжал бороться за свою жизнь, цепляясь за обломки, захлёбываясь и отчаянно высматривая берег. Что-то виднеется там, вдалеке, и Юнхо поплыл из последних сил, на том самом втором дыхании. Хорошо, что кровь из раны не текла — каким-то чудом он успел крепко перевязать простреленный бок до того, как спрыгнул с тонущего судна. Сам, не пытаясь никого спасти. Отчаянно хотелось жить. В военном госпитале пахнет спиртом. Пулю, застрявшую между рёбер, успешно вытащили, рану зашили — в попыхах, неаккуратно и откровенно криво, но главное, что Юнхо жив. От переохлаждения спустя неделю внешне не осталось ни следа — пальцы не немеют, губы не синие, тело не дрожит. Но ослабленный организм не выдержал — теперь у Юнхо температура такая, что медсестра, пришедшая его проведать, едва не упала в обморок. И дышать как будто нечем, а горло дерёт так, что Юнхо с трудом назвал даже своё имя. Спустя полчаса та девушка привела в палату врача — кажется, того самого, который до этого оперировал Юнхо. Его белая одежда была заношенной, марля скрывала лицо, а перчатки — ладони. Но даже так Юнхо почувствовал, какие же они ледяные. Холоднее, чем вода в заливе рядом с Инчхоном. — Уколи ещё. Двойную дозу, — обратился врач к той медсестре. От антибиотиков стало легче, но совсем немного. Ближе к ночи Юнхо с трудом встал на ноги, вышел из белого шатра. Тот стоял в лесу, густом и непроглядном, но дышалось на свежем воздухе легче. Юнхо от бессилия сел прямо на землю, тоже холодную, другой она в феврале быть не могла. В глазах снова темнело, как и днём, как и вчера, и Юнхо закашлялся так, что в какой-то момент был уверен — сейчас он выплюнет собственные лёгкие. Неизвестная лихорадка не щадила. Когда он открыл глаза, рядом стоял тот самый врач. Уже без марли, его губы были искучанными и ужасно бледными. В темноте его прищуренные глаза почему-то отдавали красным. Не белки, не от усталости — именно зрачки. — Скажи честно, я умру? Врач долго колебался, прежде чем кивнуть. — Не хочу умирать, — прозвучало почти неслышно; Юнхо уткнулся лицом в колени, но тут же был вынужден закинуть голову. Кашель не прекращался следующие, должно быть, пять минут. — Почему? — спросил врач безразлично. Он видел смерти каждый день, хоть и пытался спасать людей. Разве ему действительно интересно? У всех одна причина! — Я не боюсь смерти, — признался Юнхо тихо, сипло. Он повидал уже слишком многое, чтобы бояться. Он много раз смотрел смерти в лицо. И, кажется, на днях она посмотрит в ответ. — Но я ничего не успел. Хочу ещё много чего увидеть, узнать. Хочу, чтоб моё существование было не напрасно. И чтоб то, что ты лечил меня, не оказалось бессмысленным. — В этом мире вовсе нет смысла, — ответил врач монотонно и присел рядом, сбавил голос до шёпота: — Но ты сказал то, что прежде я не слышал. Его глаза и правда были красными, как у какого-то демона или злого духа. Но это не пугало: Юнхо вгляделся в них и почему-то про себя подметил, что никаких жизни в них нет. — Так хочешь остаться в этом мире? — спросил следом врач, нахмурившись. Юнхо кивнул, сил говорить не осталось. А собеседник поднялся, протянул ладонь, безумно холодную, контрастирующую с горячей кожей Юнхо. Да, тот схватил, поднялся, хоть и не без труда. Так противно было от того, насколько собственный организм ослаб за эту неделю. — Пошли. И Юнхо пошёл, запинаясь, прямо в лес. Держал руку, в темноте совсем не ориентировался, но спустя несколько долгих минут они вышли на небольшую поляну. Её освещала тусклая луна, вдалеке вновь слышались двигатели чего-то из авиации — в ушах звенело от нехватки сил, Юнхо не мог ничего толком понять. Кажется, он умрёт прямо тут, под луной. И поляна станет могилой. Скромной, но хотя бы один человек будет о ней знать. — Ты уверен, что не хочешь умирать? Такой глупый вопрос был задан совершенно серьёзно. Юнхо без раздумий кивнул. И, честно, не понял, как так быстро врач приблизился к нему. Так близко, что ещё немного, и они могут столкнуться носами. — Скажи вслух, — потребовал тот. — Да. — Только ты должен знать, что это проклятие. «Это?» — хотелось спросить, но Юнхо едва не потерял равновесие. Удержался только потому, что его подхватили за поясницу. — Познакомимся напоследок? Я Сон Минги. — Чон Юнхо. Он смутно помнит тот самый момент. Помнит, как шею будто пытались разорвать — больнее, чем пуля в бок, потому что долго, настойчиво, дышать стало окончательно невозможно, а судорога прошла по всему телу, лишая возможности управлять собственным телом. Однако чужие руки держали крепко, пока судорога сменялась параличом, а в глазах темнело. Последнее, что запомнил Юнхо в своей жизни — ставшая неожиданно яркой Луна и очертания вражеского бомбардировщика. Такой потопил крейсер, такой и сбросил боеголовку прямо на госпиталь. По прошествии семидесяти трёх лет Чон Юнхо внешне не изменился ничем, кроме причёски. Его глаза в темноте теперь тоже отливают красным, жизнь успела изменить не один десяток раз, однако неизменным в ней оставалось присутствия одного — Сон Минги, товарища, друга, любовника, просто единственного, кто был близок. В тот день Юнхо, придя в сознание, уцепился за него и сказал, что никогда не отпустит. Порой вампиры не губят жизни, наоборот — спасают.