Ту ночь он провёл с ней

Свет луны нежно струился сквозь витражи, окрашивая пергаменты в венозно-голубой. Библиотека, обычно наполненная шелестом страниц и шёпотами рыцарей, замерла в объятиях ночи, став святилищем для двоих. Сахароза поправила на переносице очки. Её пальцы, дрожащие как крылья мотыльков, бережно перебирали исписанные бумаги. — Здесь, — голос Альбедо прозвучал тише шороха страниц, после чего его палец коснулся схемы. — Энергия конденсируется слишком агрессивно. Нужен смягчающий агент… Возможно, пыльца ветряных астр подойдёт. Она кивнула, избегая взгляда, что жёг сильнее огня. Близость была похожа дыхание Драконьего хребта — ледяное, но при этом, удивительно, заставляющее кожу пылать. В тишине, нарушаемой лишь треском свечей, их мысли сплетались в танце, подобном реакциям стихий. В предсказуемом, но неудержимом. Сахароза вдруг заметила, как рука мастера, тянущаяся за чернильницей, на миг накрыла её ладонь. От этого всё в груди сжалось. — Прости, — пробормотал он, но не отодвинулся. Его глаза цвета замёрзших морей отражали искру, которую она видела лишь в горниле алхимических открытий. И тогда Сахароза поняла: они оба — реагенты в пробирке ночи, где рациональность испарялась, оставляя чистую, необузданную субстанцию желания. Тут же родные губы коснулись девичьей кожи с осторожностью, с которой смешивают зелья. Мир в одно мгновение сузился до пальцев в её волосах, дыхания, сплетённого в единый ритм, шепота имён. Сахароза никогда не забудет, как Альбедо жадно дразнил её своим языком и как сильно вжимался пахом в промежность. Невозможно стереть из памяти то, как головка члена наконец уткнулась в преддверие истекающего сока влагалища. Позже её внутренние стенки подрагивали, плотно обхватывая возбуждённую плоть. А каждый раз, стоило с девичьих губ сорваться стону, Альбедо усмехался и принимался шептать на ушко всякие красивые и сладкие слова, словно заботливый любовник. Невозможно забыть, как Альбедо, тяжело вздохнув и закатив от удовольствия глаза, прошептал: — Громче. Сахароза готова забыть всё, что связано с алхимией, но не их секс той ночью. Альбедо выходил из неё, а затем входил обратно, позволяя набухшим половым губам скользить по нему, нежно обволакивая. Сахароза просто сводила алхимика с ума. Влюбляться в неё было просто отвратительной идеей, но сердцу ведь не прикажешь. Утро застало их меж грудами книг, тел, переплетённых как корни древнего древа Ирминсул, хранящего секреты в глубине земли. Альбедо даже нарисовал цветок на её запястье. — Это должно остаться между звёздами и нами, — прошептал он. — Сейчас не время. Позже ты всё поймёшь, Сахарок. Теперь их чувства прятались в мимолётных касаниях при передаче пробирок и в долгих взглядах сквозь дымку экспериментов. Любовь, как совершенный алхимический эксперимент, требовала времени, тишины и огня, способного расплавить даже самое чёрствое сердце. Когда Сахарозу спросили на суде, она, в миг покраснев от смущения и воспоминаний, подтвердила алиби Альбедо. А как могло быть иначе? Она ведь не могла выдумать жар их тел, стоны и нежность, с которой на неё в ту ночь смотрел юноша. И всё же... Мог ли он куда-то уйти, пока она крепко спала, будучи утомлённой?