Я хочу быть рядом с тобой.

Диаваль идет совсем рядом с Малефисентой. То есть… очень близко. Руки едва-едва соприкасаются, тела задевают личное пространство друг друга. У парня мурашки по коже от одного взгляда на происходящее. Они ведут его к милой Авроре. Или... по крайней мере, он на это надеется... Каждый месяц девушка проводит три недели в его королевстве в качестве королевы и одну неделю на болотах, выступая и как королева, и как посол. Ценность возможности играть такие двойные роли не ускользнула от внимания ни одного из его советников, и поэтому поездки Авроры за пределы королевства встречали мало сопротивления. И это даже без учета того факта, что медленно, но верно все королевство, казалось, влюблялось в трижды благословенную принцессу, ставшую королевой совсем недавно. Филипп улыбается про себя. Прошло некоторое время с тех пор, как он смог присоединиться к девушке в ее визите на болота, и вопреки себе он нервничал по прибытию. Воспоминания о ненавистном прошлом между их народами были все еще свежи; о лжи его матери и ее последующем предательстве. Воспоминания о том, как Малефисента снова пострадала от рук человека. Филипп не знал чего ожидать, когда снова увидет ее после свадьбы. Какая-то нелепая часть его разума смутно представляла ситуацию, в которой его поднимут в воздух за лодыжки и перенесут через границы пустошей. Глупые мысли, в общем. Но Малефисента посмотрела на него так. Будто. Будто с некой неохотной неизбежностью в голосе и взгляде. По крайней мере так показалось по ее тону, как она протянула его имя «Филипп». Но затем взгляд изумрудных глаз скользнул по его нервным пальцам, держащим поводья, и по его нервной лошади, пританцовывающей на месте. В момент, когда женщина, уловив его нервозность, его прямую спину и ровный звук его голоса, приветствовавшего «Малефисенту», кажется, что-то вспыхнуло в ее глазах. Что-то вроде развлечения. Даже уважения. Она как бы улыбнулась ему, скулы острые, но глаза веселые, и Филипп почти растаял в седле от этого жеста. – Пойдем. — просто приказала Малефисента, уже поворачиваясь, чтобы уйти. Так и сделал Филипп. Диаваль вскоре присоединился к ним, растворившись среди густых ветвей деревьев, словно тень. Малефисента изменила его форму, не глядя, всего лишь взмахнув пальцами. Филипп задавался вопросом, откуда она узнала, что он там, но, конечно же, знал – лучше не спрашивать. Приветствие человека-ворона было гораздо более дружелюбным, чем в аналогичной ситуации с Малефисентой: крепкое объятие и похлопывание по спине мгновенно успокоили Филиппа, дав ему расслабиться в окружении этих двоих. Вскоре они останавливаются, и молодой король останавливается вместе с ними, растерянный. Малефисента наклоняет голову в сторону ближайшей рощицы деревьев. Других объяснений, похоже, не последует. Парень делает несколько шагов в том направлении, прежде чем неуверенно остановиться. Он поворачивается, чтобы посмотреть на нее в замешательстве. Женщина лишь приподнимает бровь, глядя на него надменно. Это сразу напрягает его. Горячий румянец заливает лицо, и Филипп поворачивается, чтобы уйти, игнорируя всплеск тревоги, который пронзает его. В конце концов, если бы она хотела убить его, наверняка была бы гораздо более быстрой и предприняла прямые действия немедля.. кроме того, они помирились... Он любил ее дочь, и Малефисента тоже любила Аврору. Слишком сильно, чтобы причинить ей боль путем причинения боли ее супругу. –Тебе обязательно так мучить мальчика? — доносятся до него невнятные слова Диаваля как раз перед тем, как он ныряет в лес. Филлип не осмеливается повернуться, чтобы увидеть это, но он практически слышит ухмылку, которая, без сомнения, расплывается на ее лице. –Мне хочется. К тому же, он ужасно милый, когда напуган. Ой, она думала, что он милый? Это было действительно мило! –Это так по дьявольски. — таково любезное предостережение человека-ворона. А затем ничего, тишина. Филипп предполагает, что Малефисента в этот момент ухмыляется мужчине, демонстрируя свои белоснежные клыки. Это то, что действительно происходит только с Диавалем — ее улыбка настолько широкая, что видны ее клыки. Человек-птица, похоже, в восторге от этого, независимо от того, насколько дьявольским было выражение лица госпожи Малефисенты. Парень чувствует, как его губы растягиваются в ответной улыбке. Он в ответ отводит взгляд на аналогично улыбающееся фею. Она совершенно ужасна. Она просто играет с ним, но ему нравится, что он ей нравится настолько, что она вообще дразнит его. У него было чувство, что если бы Малефисента действительно его не переносила на дух, то просто избегала бы его все время. Или, что еще хуже, прокляла бы его каким-то жутким способом. Но точно бы не стала его проводником как сейчас. …То есть… если она действует как его проводник… Подождите. Так куда именно он направлялся? Филипп взбирается на небольшой холм и импульсивно поворачивает назад, надеясь получить хоть какой-то знак или жест, указывающий на дальнейшее направление по лесу. На самом деле парень не ушел слишком далеко от линии деревьев. Небольшое возвышение облегчает видимость, и он замечает Малефисенту и Диаваля через просвет в деревьях. Увиденное повергает его в шок и заставляет замереть. Эти двое разговаривают, не обращая внимания на то, что за ними наблюдают. Они стоят в тени большого дуба, бок о бок. Это было бы удивительно само по себе, но здесь также происходит много неожиданной близости. Прислонившись к дереву, мужчина наклоняется к ней, а она в свою очередь наклоняется к нему. На самом деле, они так близко, что когда Малефисента поворачивает голову в сторону, якобы чтобы посмотреть на него, когда она отвечает, ее губы внезапно оказываются совсем близко к его губам. Достаточно близко, чтобы Диаваль мог ее поцеловать прямо там. На самом деле, все, что нужно сделать человеку-ворону, — это наклониться вперед на несколько дюймов... Филипп дивится сцене – свободной позе Малефисенты и расслабленным крыльям. Она, кажется, даже не замечает близости, вот в чем дело. Или, скорее, она неожиданно чувствует себя комфортно с Диавалем. Там, где она избегает контакта со всеми другими существами всех видов — иногда в плохие дни даже с Авророй — она, кажется, не чувствует никакого дискомфорта с этим мужчиной. Кажется, ее даже не поражает, что он не должен быть так близко; кажется, что женщина совершенно не думает о том, как она разделяет свое дыхание с ним, создавая небрежно интимный пузырь, в котором они существуют лишь вдвоем. Она делает это так, что это кажется самой естественной вещью в мире. Однако Диаваль, по видимому, больше осознает их близость. Взгляд Малефисенты слегка отрывается от него, задумчиво глядя вдаль. Филипп наблюдает, как глаза мужчины опускаются ниже, опускаются к рубиново-красным губам. Это длится секунду, всего секунду. Но в эту секунду муж Авроры чувствует, как будто перед ним открылась целая тайная дверь в их отношения. В эту секунду на лице Диаваля мелькает выражение, которого Филипп никогда не видел. Жгучий взгляд такой сильной тоски, что он запечатлевается в памяти парня. Эта тоска. Нужда. Впервые за долгое время юный король вспоминает, что, несмотря на внешность, Диаваль не совсем человек. Это бьет его, как удар под дых, осознание, которое приходит с этим взглядом. Внимание безупречно, лицо разглажено, эмоции похоронены; как будто в эти несколько шокирующих секунд он не выглядел так, будто ему ничего на свете не хотелось так сильно, как поцеловать ее. Филипп отворачивается в некотором оцепенении, его сердце колотиться, он чувствует тяжесть этой тайны, которую теперь знает. Эта сцена настойчиво, упрямо остается у него в памяти, и он прокручивает ее в голове снова и снова, с благоговением и удивлением; это головоломка, которую он не имеет ни малейшего понятия, как решить. Малефисента и Диаваль. Диаваль и Малефисента. Все эти детали лежат перед ним на поверхности, но он не знает, что с ними делать. Или, скорее, да, но это кажется ему настолько ошеломляюще невозможным, что он почти не осмеливается об этом думать. Потому что это выглядит как… Ну, похоже на то… Ну, по крайней мере, со стороны Диаваля… А Малефисента? И все же она позволяет ему быть так близко к себе. Вдохновленный таким стимулом, его разум вспоминает все остальные случаи, когда Диаваль и Малефисента демонстрировали такой уровень товарищества, в который он иначе не поверил бы, что темная фея способна с кем-то, кроме Авроры. Так однажды фея пришла на ужин, чтобы познакомиться с его родителями, и это закончилось тем, что мать уколола отца проклятым веретеном и попыталась убедить всех, что это сделала Малефисента. Затем позже, на всех последующих обедах и ужинах после этого, когда разрыв между их королевствами был устранен: Диаваль всегда старался помогать Малефисенте с ее внешним видом, снимая и надевая полотна сетчатой ткани на крылья. В отличие от слуг замка, которые стояли по крайней мере на фут позади короля и помогали ему, не смея вступать в какой-либо контакт, физический или иной с крылатой женщиной. Диаваль обычно становился впереди Малефисенты. Всего в нескольких дюймах между ними, он никогда не упускал возможности встретиться с ней взглядом, на его губах обычно играла легкая ухмылка или улыбка, а она соответственно отвечала ему тем же. Он осторожно снимал внешний плащ с ее крыльев, обычно с неслышными словами, от которых ухмылка Малефисенты становилась все шире, а ее глаза мерцали золотом от удовольствия. Они так и не поделились, в чем была суть шутки, и, честно говоря, Филипп и его отец были достаточно мудры, чтобы не спрашивать. Но что бы это ни было , что делало их ими; Малефисента и Диаваль... Филипп никогда этого не забывал. Между ними будто летала особая магия, суть работы которой не понимал никто. А потом, потом были прикосновения, да? Взаимное причесывание. Тогда женщина проводила пальцами по его волосам, поправляя непослушные пряди, приговаривая, что для такой тщеславной птицы он мог быть порой совершенно не собранным. Однажды это вызвало у Диаваля самый великолепный истеричный припадок из-за того, что после ее маленького трюка с грязевым шаром, местные тролли никогда не упускали возможности швырнуть в него грязь, как будто это само по себе было величайшим развлечением в мире. Несомненно, они надеялись, что она снова к ним присоединится. Малефисента только ухмыльнулась и продолжала прихорашиваться, проводя тонкими бледными пальцами по его волосам, пока каждая прядь темных волос не вернулась на место, и Диавалю пришлось выпрямиться, опираясь на ее руку. Или, или ещё подобная ситуация. То, как человек-ворон иногда тянулся за ее спину и поправлял выбившиеся перья, возвращая их в правильное положение, словно для него это был пустяк. Когда Аврора и Филлипп увидели это в первый раз, девушка так громко ахнула, что он испугался, что у нее может случиться сердечный приступ, но он даже не мог подразнить ее, потому что сам испытывал точно такой же шок. Малефисента ненавидела, когда люди или феи — касались ее крыльев. Даже Аврора инстинктивно избегала их, когда они обнимались. И все же, за исключением легкого шелеста ее перьев и взвешивания, которое теперь, когда он об этом подумал, казалось не таким уж плохим, она не высказывала особых возражений против того, что Диаваль кудахтал вокруг нее, как наседка, теребя то одно, то другое перо. У нее была та знакомая ухмылка в уголках губ, та же самая, которая была, когда она гладила его пальцами по волосам. Добрая, ласковая. О , а потом был этот венок из маргариток. Петля из ярких весенних цветов, которую он накинул ей на рога, пролетая мимо, безумно хихикая, даже когда уклонялся от струи зеленого света, которая была направлена в него. Или, например, можно вспомнить тот самый сезон линьки. Малефисента отдыхала в объятиях Диаваля, вздыхая с облегчением, пока он царапал веткой дерева шелушащиеся перья. Филипп тогда мельком увидел это, развернулся и тут же двинулся в противоположном направлении. Ей полировали рога, стригли ногти. Гладили и расчесывали ее волосы, чистили крылья и держали ее за руки. Духи, вся эта общая физическая близость. Как он мог это пропустить!? Диаваль всегда был на расстоянии касания от нее. Честно говоря, на расстоянии поцелуя половину времени, и раньше Филипп отмахивался от этого, будто он просто доверенный слуга или, что они стали кем-то вроде друзей. Но взгляд. Этот единственный, обжигающий взгляд Диаваля, устремленный на ее губы из раза в раз. Ему следует отпустить это. Он знал, что ему следует отпустить это. Это не его дело. Ему надо забыть. Он отпустил ситуацию.

***

Он не мог отпустить это; это была самая захватывающая вещь, которую он когда-либо позволял себе рассматривать! Парень поднимает этот вопрос с Авророй почти сразу, как только видит ее. Он размышлял об этом несколько минут, пока топтался по лесу, даже не имея свободной мысли, чтобы беспокоиться о том, как он бездумно дрейфует по пустошам из-за смутных заверений Малефисенты, что Аврора «там». Он напрасно беспокоился, ее принесли ему феи. Чувство юмора у Малефисенты, без сомнения специфичное. Аврора бежит прямо к нему в объятия, и Филипп обнимает ее, поднимает и кружит вокруг себя под звуки восторженного смеха Авроры и возбужденного хихиканья маленьких фей. После этого следует довольно много нежных, нежных поцелуев, пока феи скрываются, и он на некоторое время забывает о Малефисенте и Диавале. Но затем они идут по пустошам, рука об руку, и его мысли возвращаются к ним. Он ведь не мог быть единственным, кто это заметил, верно? Он ведь не мог себе этого представить, правда? Аврора знает их много лет, она ведь тоже это замечала? –Ты заметила, насколько Диаваль всегда близок к Малефисенте? — Выпаливает Филлипп, переводя взгляд на жену. Глаза девушки становятся шире, чем он когда-либо видел, и ее вздох снова становится достаточно громким, чтобы вызвать тревогу. Она хватает его за руку и тащит прочь, бежит, пока они не достигают небольшой поляны, укрытой пологом леса и деревьями вокруг. –У мамы отличный слух.— Приглушенно поясняет она. Переход от крестной к матери произошел так плавно и постепенно, что он даже не был уверен, заметила ли она это, но эта перемена все еще заставляла его улыбаться каждый раз; она просто казалась такой правильной. –Ты тоже это заметил? – Девушка продолжает, заинтригованная и настойчивая, и когда Филипп кивает, она издает тихий вопль, а затем быстро прикрывает рот и манит его поближе. Ее муж подходит, улыбаясь горящему блеску в ее глазах и ярким, румяным щекам. –Ему сходит с рук делать с матерью такие вещи, которые никто и не подумал бы сделать, и она даже не возражает. Представляешь? Так на днях Фислвит предложила помочь привести в порядок крылья матери, на что Диаваль вызвался самостоятельно и теперь делает это все время. Она предложила им помощь, на что не получила разрешения. Мать отмахнулась от нее, как от мухи. Мило улыбнулась и сказала: «Нет, спасибо». Но Диавалю она позволила продолжать! Филипп рассмеялся, прежде чем успел сдержаться; это определенно прозвучало как Малефисента. –Да, я знаю, — Тихо хихикает Аврора –Бедная тетя. Ох! И в следующую минуту Диаваль устроился позади нее так легко и мать расправила свои большие крылья во всю длину, чтобы он мог как следует их "вылизать". И как они друг другу улыбаются всякий раз, а как смотрят в глаза, слово всегда понимают друг друга, или ищут одобрение. Ох! И потом, он всегда стоит так близко к ней. Чуть ли не целуя. Вот так.... Аврора демонстрирует это, быстро приближаясь к мужу. Внезапно ему становится трудно сосредоточиться на чем-либо еще, кроме того, насколько близко она находится. Ее грудь не совсем прижата к нему, но он может чувствовать ее прикосновение всякий раз, когда она дышит, безжалостно дразня его. Ее глаза становятся еще больше и синее от этого близкого расстояния. Аромат полевых цветов и меда, которым она всегда пахнет, наполняет его нос. Он может сосчитать каждую очаровательную маленькую веснушку, посыпанную, как корица по сахарной пудре, на переносице, щеках и ее губах — ее губы никогда не казались такими розовыми, мягкими и манящими. Парень наклоняется прежде, чем осознает, что происходит. Замирает только из-за легкого прикосновения Авроры к его груди. Ее веселый смех мягко выливается ему в рот. Внезапно Филиппу становится необычайно жаль Диаваля — он действительно испытывал такое годами? Это действительно то, что он чувствовал на днях, стоя рядом с Малефисентой? Когда Филлипп находится в таком положении с ней, все о чем он думает, это о поцелуе с Авророй. Это все, что заполняет его мысли. Остается загадкой, как Диаваль до сих пор не проявил своих чувств. Неужели он думает, что его госпожа не ответит ему взаимностью? Но почему же тогда она все равно так инстинктивно к нему тянется? В тот момент, когда сдерживающее прикосновение Авроры прекращается — медленно, дразняще Филипп устремляется вперед и захватывает губы девушки. Его жена радостно напевает, звук переходит в низкое, провокационное мурлыканье, и внезапно они целуются. По-настоящему целуются впервые за несколько недель. Филипп притягивает ее ближе, обнимая ее теплые руки. Он зарывается другой рукой в золотистый каскад ее волос и, не думая о приличиях, наклоняет свой рот ближе к ее губам и углубляет поцелуй. –Филипп. — Она то смеется, то вздыхает, откидывая голову назад, когда его губы находят ее челюсть, и внезапно он отчаянно нуждается в чистой горизонтальной поверхности или крепком дереве. Дерево сойдет. О, но как бы он хотел, чтобы они вернулись в замок: шелковые простыни, кровать с балдахином — где бы он мог щедро одарить ее тем вниманием, которого она заслуживает. Он настолько поглощен поцелуем и поиском подходящего места для продолжения поцелуя, что совершенно не замечает шагов, направляющихся в их сторону, пока знакомое протяжное слово «Филипп» не заставляет их разъединиться. На самом деле парень отшатнулся от Авроры так сильно, что упал бы, если бы она не бросилась вперед, не схватила его за воротник рубашки и не подняла обратно. Малефисента стоит прямо перед ними, и на ее лице мрачное веселье. Очень мрачное веселье. –Филипп. Я знаю, что ты женился на моей дочери и, возможно, скучал по ней, но постарайся не совокупляться с ней на публике, ладно? Маленькие феи всегда наблюдают. — Быстрый взмах ее пальцев в сторону неприметной травы открывает несколько пар любопытных фей, наблюдающих за ними из-под корней, травинок и даже окружающих деревьев. Румянец Филиппа просто обжигает. –Ах, да, конечно, мистер-эм-мадам-эм-леди Малефисента. – Его голос нервозный, спотыкается, все еще пытаясь принять, что Малефисента видела, как он буквально пожирает ее дочь. Изогнутая бровь и понимающая ухмылка — вот ее единственный ответ на это , прежде чем она проносится мимо них двоих, исчезая среди теней деревьев. Аврора смеется, задыхается и такая же раскрасневшиеся стоит рядом, хотя и далеко не так подавленно. Девушка выросла в дикой природе. «Цивилизованные» брачные практики не имели для нее такого значения, как для него. И она нисколько не боялась своей матери. Даже после того, как фея исчезает из виду, он держит руки при себе, нервно проводя ими по брюкам. Аврора одаривает его оценивающим взглядом, а затем осторожно подходит ближе. Он смотрит на нее довольно настороженно, остатки его румянца еще не угасли. –Эээ... я... извини за это. Возможно, я немного увлекся. Она слегка наклоняет голову в знак согласия и сокращает последнее расстояние между ними, нежно кладя руки ему на грудь. –Кажется, я помню, что мне это очень нравилось.– Ее голос звучит как шершавый шелк, и дрожь пронзает его, когда женские руки касаются обнаженной кожи его груди через прорезь в рубашке. Палец довольно многозначительно скользит вниз. Вниз, вниз, пока все тело Филиппа вспыхивает белым жаром, а Аврора наклоняется, чтобы прошептать ему на ухо. –Я знаю пещеру… Когда она отстраняется, у парня кружится голова, и ее запах ударяет ему в ноздри. Девушка многозначительно выгибает бровь. Идеальная дуга, столь искусно напоминающая изгиб Малефисенты, что никто, увидев ее, не сможет отрицать, что они мать и дочь. Филипп колеблется всего секунду, прежде чем схватить ее за руку и потянуть за собой хихикающую Аврору, куда знает только она.

***

Диаваль тихонько посмеивается, сидя рядом с Малефисентой. –Тебе определенно нравится мучить мальчика. Малефисента легко пожимает плечами, выглядя более чем довольной своей непринужденной злобностью. Она встает со старого пенька и предлагает пройтись. –Если он хочет стать частью этой семьи, ему понадобится выдержка и сила духа. И, кроме того, любовь должна быть крепка. Мне хочется проверить его. – Она шутила, но выражение ее лица все равно темнеет, когда правда этих слов накатывает на нее. Диаваль мягко толкает ее, прежде чем она успевает слишком глубоко погрузиться в свои мысли. Женщина улыбается. Не той ухмылкой, которую она так часто носит, когда чувствует себя игривой или особенно грешной, нет, а настоящая улыбка. Маленькая, особенная, которую она держит в уголках рта только для него. Диаваль чувствует, как его сердце начинает трепетать, и это трепетание только усиливается, когда его госпожа мягко наклоняется к нему. Ее плечо касается его плеча, и они не разъединяются, идя так близко друг к другу, что он чувствует тепло ее кожи, которая всегда всего на несколько градусов холоднее, чем у обычного человека. Они идут в ногу, синхронно, их пальцы слегка соприкасаются. У Диаваля болит, болит, болит и... Он осмеливается переплести свои пальцы с ее. С губ Малефисенты срывается тихий вздох. Она резко останавливается, удивленная. Мужчина облизывает сухие губы, сердце колотится в груди. –Все хорошо? — тихо спрашивает он, слегка косясь на собеседницу. Рот Малефисенты двигается мгновение, не издавая ни звука. И как раз когда напряжение момента становится почти невыносимым, она выдавливает тихое –…да. Глаза человека-ворона распахиваются от удивления. –Да? — невольно повторяет он, просто чтобы подтвердить. Глаза феи широко раскрыты и темны, но когда она замечает на его лице осторожное опасение, она расслабляется, крылья ее едва заметно опускаются. Вместо ответа она нежно сжимает его пальцы и продолжает идти. У Диаваля есть секунды, предоставленные их соединенными руками, чтобы поглотить все величие того, что только что произошло. Затем возникает манящее напряжение, и он следует за Малефисентой с самой яркой улыбкой, которую он когда-либо носил в какой-либо форме.

***

Они идут тихо. Тихо и спокойно. Происходящие наполнено чем-то не поддающимся описанию, что заряжает пространство между ними. Он так долго этого хотел, грезил годами, что не может поверить, что это происходит на самом деле... Прошло уже около двух десятков лет со времен Стефана, но за все это время Диаваль ни разу не видел ничего, что хоть немного напоминало бы романтический интерес, проявленный Малефисентой к нему. Когда наступает весна, лесные животные проводят свои многочисленные брачные ритуалы, привлекая новых партнеров или воссоединяясь со старыми, а феи следуют их примеру с радостью и страстью, соперничают с самыми дикими празднествами, которые когда-либо устраивало человеческое королевство. Они резвятся и позируют, важничают и прихорашиваются, танцуют и целуются в вихре магической самоотдачи. И все это время, насколько он помнит, его госпожа наблюдала за происходящим глазами, которые сначала были ожесточены к проявлениям любви, затем равнодушны и, в конце концов, наполнены весельем и чем-то очень близким к нежному раздражению из-за присутствия Авроры в ее жизни. Но ни разу он не видел, чтобы она сама была охвачена брачной лихорадкой. Никогда он не видел, чтобы она желала общества другого или восхищалась его формой. Никогда он не видел, чтобы она выражала что-то похожее на горящее желание, даже в те дни, когда большинство фей входили в свой жар. Никогда, ни разу. Ни по отношению к нему, ни по отношению к любому другому существу. И все же сейчас... сейчас она держала его за руку, когда они шли вместе, бок о бок. Время от времени посылая ему короткие взгляды, глаза мягкие, темные и теплые, маленькая улыбка всегда присутствовала в уголках ее рта. Этот рубиново-красный, идеальный рот с белоснежной улыбкой... Его сердце не переставало колотиться в груди, и последнее, чего он хотел — это разрушить заклинание, сделавшее это возможным, спросив ее, что это значит. Когда наконец состоялся обмен словами, молчание нарушила Малефисента, продолжая смотреть вперед. –Аврора думает, что ты стоишь очень близко ко мне. – замечает она, ее уголки губ слегка поднимаются вверх, что даже не сразу заметишь, не присматриваясь. Диаваль почувствовал, как его рот дернулся и его настигает паника. Глаза стали оглядываться по сторонам леса. –Она? – То, что он всегда старался стоять рядом, казалось вопиющим преуменьшением. Он не всегда мог знать, что думает и чувствует госпожа. Но он достаточно осознавал, что склонен дрейфовать к ней, как лунные феи дрейфуют к светящимся центрам лилий-фонарей в поисках тепла. Также, как он хотел бы получить тепло от самой Малефисенты. Аврора была милой, славной девочкой и хорошо известна своим игривым проказничеством, несомненно, перенятым у фей, которыми она была окружена. Иногда даже с тем злым уклоном, который сопровождал шалости ее матери, но никогда с намерением причинить боль. Он может представить, как Аврора идет с Малефисентой и делает не такие уж туманные намеки, чтобы направить свою мать в правильном направлении. Может представить себе веселье и намеренную пассивность Малефисенты, притворяющуюся забывчивой перед лицом блестящих наблюдений Авроры. Он обменивается взглядом с этой женщиной, они оба одновременно улыбаются, в их сердцах теплится знакомая, общая любовь к Авроре. –Кажется, она думает, что ты тайно влюблен в меня. — Это следующее, что она говорит. Голос Малефисенты такой же ровный, как всегда, но и тихий, и сердце человека-ворона застревает где-то в горле, когда он слышит слово на букву «В». Это уже совсем сбивает его с толку и он совершенно не понимает, что говорить в ответ. Одно дело — хотеть ее, как все животные и феи желали этого каждый год. Другое дело — любить ее так, как любят люди. Как она когда-то любила мужчину, который почти сломал ее. Который причинил ей боль и предал ее самым непростительным образом. Одно дело думать, что он хочет разделить с ней постель. И совсем другое — хотеть завладеть ее сердцем. –Малефисента... Она внезапно повернулась и с характерной грацией вошла в его личное пространство, хотя казалось бы, куда ещё ближе. Мужчина замер на полуслове. Он онемел от внезапной близости. Рот его был открыт и сух. Взгляд бегал из стороны в сторону, только бы не смотреть в глаза спутницы, боясь увидеть там страх, призрение или раздражение. Фея слегка наклонила голову, наблюдая за ним своими нефритовыми глазами. Это более тщательное наблюдение, чем то, которому он когда-либо подвергался, более открытое наблюдение. Несколько раз он ловил ее взгляд на себе, когда она думала, что он не смотрит, ее взгляд всегда тут же скользил в сторону, осторожное безразличие было вплетено в каждую черточку ее выражения. Но теперь она смотрит на него открыто. Ее взгляд темнеет, как будто ей нравится то, что она видит. Диаваль начинает чувствовать легкое головокружение. Это чувство только усиливается, когда она начинает прижиматься к его человеческому телу. Крылья слегка трепещут, ее преимущество в росте создает ощущение, что она окружает его. Ее присутствие повсюду вокруг него. Ее аромат вокруг него. И бежать ему некуда. Диаваль не хочет ничего, кроме как погрузиться во все это и никогда не возвращаться обратно. –Произнеси мое имя еще раз. — Шепчет она в его щеку. Мужчина облизывает губы, чувствуя, что ощущает вкус ее дыхания, омывающего его лицо, теплого и сладкого. Чувствует ее взгляд, как прикосновение, когда блестящие зеленые глаза опускаются и фокусируются на его губах. Птицы. Происходит ли это на самом деле? Или он действительно ударился головой? Ему это снится? –Малефисента… — Его голос хриплый и надламывается, но она закрывает глаза и наклоняется к нему, словно это лучший звук, который она когда-либо слышала. Ее лоб нежно касается его лба, нос слегка касается его, и Диаваль чувствует, как будто его освещает свет изнутри. Звук ее имени чистый на его губах; ничего похожего на протяжный акцент Стефана. Никакого искажения «е». Ей нравится, что он не заставляет ее звучать как та, кем она не является. Фея закрывает глаза и позволяет мыслям охватить ее — во всем, что он делает, он совсем не похож на Стефана. Ни в его отношении к окружающим, от в его отношении к ней и Авроре. Диаваль всегда источал лучи заботы и нежности, он отрывал от себя кусочек, лишь бы заполнить недостающие в близких ему людях. –Повтори это еще раз.— Бормочет она уже практически в его губы. –Малефисента. — Шепчет он. Голос мягкий, грубый, сладкий и благоговейный. Фея чувствует, как его руки тянутся вверх, неуверенные пальцы находят ее талию. Его человеческие руки обжигают кожу там, даже поверх ее платья и ей определено нравится это. –Еще раз. — Уже командует она. Он тихо стонет. Ему кажется, что ещё немного, и он задохнётся, настолько ему мало воздуха рядом с ней. –Малефисента… Женщина наклоняется вперед и прижимается алыми губами к его губам. Это глубокий поцелуй. Отчаянный. Побуждения, желания и привязанности, которые до сих пор игнорировались и не высказывались, всколыхнулись до предела и хлынули из нее. Он сильнее хватает ее за талию и целует ее в ответ так же отчаянно, выдыхая ее имя как молитву между поцелуями. Как чары, которые сдержат это заклинание. Вскоре их объятия становятся обжигающими, страсть сочится в каждом поцелуе, в каждом прикосновении и в каждом вздохе. Следующее, что осознаёт Малефисента, — это то, что она прижата спиной к дереву, что только разжигает страсть её желаний ещё сильнее. Она тянет свои руки в ответ к нему, пытаясь потрогать каждую часть тела, поймать его тепло с каждого своего касания. Но Диаваль что-то бормочет ей в голодный рот. –Ах, прости. Подожди. – Он отстраняется от дерева и поворачивает их так, чтобы его спина оказалась напротив грубой коры. Его глаза темны от желания, но также широко раскрыты и блестят от искренности, которая столь характерна для Диаваля. –Не хотел бы взъерошить твои перья. – Хрипло говорит он. Его руки на ее талии нежно тянут фею к себе, и Малефисенту внутри уже трясет. Она чувствует, как внутри нее протекает всяческая нежность к нему. Он такой замечательный. Такой теплый, добрый, вдумчивый, чистый. Ее он крылья и ее эмоциональная поддержка. Ее партнер на всю жизнь. Женщина снова его целует. Язык скользит по мягким губам, чтобы спутаться с влажным теплом его губ. Она пропускает пальцы сквозь черные как смоль пряди его волос, которые соперничают с ночным небом. Это другой поцелуй. Глубокий, но мягкий и медленный. Наполненный всей той болезненной нежностью, что бьется в ее сердце. Скажи ей около двух десятков лет назад, что она снова кого-то полюбит, полюбит после болезненно предательства, полюбит настолько страстно, что ей не хватит ни слов, ни жестов чтобы это выразить – она бы ни за что не поверила, и посчитала бы человека, или фею, не важно кто это сказал, полным идиотом. Но любить его в ответ оказалось приятно. Тепло, возбуждающе. Их поцелуи как раз на правильной стороне грубости, и Малефисента так близка к тому, чтобы запустить свои клыки в его щеки, шею, плечи, пока она не чувствует руку в своих крыльях... и замирает. Диаваль тут же замирает в ответ. Затем прерывает поцелуй, быстро отдергивая руку от всего ее тела. Он не может уйти далеко, потому что прижат к сейчас к дереву, но Малефисента чувствует, что если бы не это, он бы уже сделал огромные шаги от нее. –Эм, извини. – Мужчина прочищает горло, когда его голос звучит хриплым хрипом совсем тихо. –Извини, кажется, я увлекся. Глаза феи цвета обсидиана. Непроницаемо-черные и нечитаемые, когда они следят за ним. В ней отчетливо чувствуется аура хищника, и Диаваль вздрагивает от благодарности, затем сжимает челюсти. Он мог причинить ей боль. Он мог заставить ее чувствовать себя неуютно, коснувшись ее крыльев, напомнить травмирующий опыт, подорвать ее доверие к нему....Глупое, глупое человеческое тело.. Прохладная рука на его щеке останавливает его посреди мыслей о своем наказании. Ее большой палец мягко гладит его лицо. Ее рука скользит вниз по его шее, по его плечу, вниз к его руке, останавливаясь у кисти. Его сердце неуверенно колотиться в его груди от страха и волнения. А потом еще сильнее, когда женская рука берет его руку и нежно поднимает обратно, надежно укладывает в шелковистые коричневые перья. –Малефисента. – Он задыхается. И она целует его. Мягко. Мягче, чем все их другие поцелуи. Успокаивающе. –Не жалей об этом, пожалуйста. Стефан мертв. Он мертв и ушел, и я устала от того, что его память портит то, что я люблю. То, что он сделал со мной, он больше никогда не сможет сделать. А ты… — Женщина на мгновение колеблется в редком проявлении уязвимости, и человек -ворон чувствует, как внутри него просыпается волна защитного желания. –Я верю, что ты никогда этого не сделаешь. – Это сформулировано и как вопрос, и как утверждение, хотя он не уверен, осознает ли она это. Но человек-ворон все равно отвечает ей с такой яростью, что это возвращает улыбку на рубиново-красные губы. –Никогда. –Хорошо... Она подходит к нему снова и медленно, очень медленно, соблазнительно медленно расправляет для него свои крылья во всю длину их великолепного размаха, в то время как Диаваль наблюдает за ними с нескрываемым благоговением, приоткрыв рот. –Прикоснись ко мне... пожалуйста. — Шепчет она, прислонившись лбом к его лбу. Впервые он замечает, как ее тело напряжено и дрожит. От желания или от волнения — сказать невозможно. В любом случае, он решает позаботиться о ней. Мужчина нежно касается ее крыльев. Исследуя с открытым ртом благоговения, как он хотел сделать так долго. Касаясь, не для того, чтобы похвастаться или под каким-то другим предлогом, а просто чтобы потрогать. Просто потому, что ей нравится, когда он ее касается. По крайней мере, он так думает. Ее глаза закрыты, ее дыхание учащается на его щеке, крылья расправляются еще больше, пока они не начинают дрожать от того, что больше не могут растянуться. Не могут дать ему ещё больше места. Прикасается так, как он сдерживался, когда чистил ее перья; медленно, бесцельно, ласково и благоговейно, пока Малефисента не тает под его прикосновениями, издавая тихие звуки, вырывающиеся из ее горла. Он осознает, что это стоны, только когда в порыве любопытства отрывается от поглаживания пушистых перьев на суставе ее крыла, где оно соединяется с ее плечом, и слегка проводит по ним ногтями. Он слышит ее. Стон, вырвавшийся из женского горла, не мог быть более эротичным, даже если бы она попыталась. Со звуком, возбуждающим, похотливым, похожим на рычание, женщина поворачивает голову и снова прижимается губами к его губам. Диаваль смеется, задыхаясь в ее нетерпеливый рот. Наконец-то, наконец-то, после стольких лет, он получает ее такой – страстной, желающей люблю и дарящей ее в ответ. Он запускает обе руки в эти перья, пытаясь продолжить ласки и... –Мама? Диаваль!? Они расстаются так быстро, что у него голова идет кругом. Аврора стоит позади, ее рот открыт от шока, но ее глаза светятся , что вскоре сменяется восторженной улыбкой. –Ну, ну, ну. – Она тянет, ее интонация, точная копия интонации ее матери. Диаваль чувствует, как его бросает в жар от смущения, хотя он играет это так хорошо, как может. Взгляд на Малефисенту обнаруживает самое нехарактерное для нее выражение удивления на лице, и он прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. Вскоре она выпрямляется, гордо глядя на Аврору, и единственным признаком ее собственного смущения являются два цветных пятна на ее щеках. –Слава духам, нам с Филиппом не придется начать придумывать, как свести вас двоих. — Объявляет Аврора, проплывая мимо с лукавым понимающим взглядом голубых глаз и просто излучая удовлетворение. Филипп медлит, все еще не в силах поверить в то, что он только что увидел. Его взгляд перемещается со спущенного Диаваля на розовое лицо не менее спущенной Малефисенты. –Ну, ну. — Говорит он, поддразнивая их настолько, насколько осмеливается, одаривает их обоих улыбкой и спешит вслед за своей женой, прежде, чем фея решит послать за ним шары зеленой магии. На мгновение становится тихо. Затем тишину внезапно нарушает тихий смех Диаваля. Они обмениваются взглядами, в равной степени удивленными, в равной степени восторженными, в равной степени смущенными. –И ты только что делала им замечание за такое поведение, какая ирония. Похоже, они решили за нами проследить. – Диаваль смеется еще громче, когда эта мысль приходит ему в голову. Фея подходит к нему ближе, сверкая зелеными глазами. –Ты уверен, что хочешь использовать время, которое у нас есть, чтобы злить меня, маленькая птичка? Я могу придумать несколько заданий, которые я бы предпочла, чтобы ты сделал... Его губы снова накрывают ее алые губы, прежде чем она успевает закончить, и Малефисента решает простить его за безнаказанность его вмешательства. Правда только на этот раз. В конце концов, он делает своим ртом удивительные вещи~