Would That I

Илья ощущает себя абсолютно больным чудовищем, незаслуживающим ничего хорошего. Дежится за края раковины так крепко, что на руках белеют костяшки пальцев, сердце вот вот выпрыгнет из груди, а самому Илье кажется, что он не доживет до утра. Ему страшно отпускать эту несчастную раковину, страшно поднимать взгляд на свое отражение в зеркале, страшно от того, что он почти не может дышать. Еще немного и он задохнется. Всей душой Илья надеется, что цепляясь за эту несчастную раковину, у него удастся удержаться на ногах, как бы это не было странно и глупо. В глазах скапливается влага, но он боится позволить себе заплакать. все что может, так это чаще моргать, чтобы смахнуть слезы. Чьи-то руки проходятся между лопаток, но Тихонов слишком слаб, чтобы оттолкнуть их. Слишком слаб. Илья ненавидит свою слабость и беспомощность. Знает, насколько он выглядит жалким и ненавидит это еще больше. Он жмурится, надеясь, что спит, и все скоро закончится. Ему хочется верить, что это вот-вот прекратится. Что конец совсем близко. Но это не заканчивается. А ощущение поглаживающих ладоней не покидает, и Илья поджимает губы. Хоть бы не сон, хоть бы все по-настоящему. Эти же руки осторожно касаются побелевших костяшек, с таким трепетом, что Илья забывает о том, как вообще можно сдерживать свои слезы. Позже он сожрет себя за это, сожрет до костей, а потом будет обгладывать собственные кости, потому что они будут единственным, что останется. Потому что это будет. А то, что есть у Ильи сейчас — это собственное бессилие, которое он уже не так и охотно скрывает. Пальцы на краях раковины ослабевают, когда Юра Исаковский аккуратно обхватывает Илью обеими руками, давая понять, что тот может сделать то же самое в ответ. И в то же мгновение Тихонов сжимает его в мертвой хватке своих объятий, утыкаясь лицом куда-то в плечо, где за считанные секунды ткань футболки намокает. Дрожащие в панике ноги предательски подкашиваются, и они оба оседают на пол в ванной. Юра не знает, сколько еще ему придется держать в руках дрожащее тело Тихонова, но точно знает, что не сможет оставить его сегодня. Им всегда казалось, что они одновременно такие чертовски разные, — будто с других планет, — но и такие схожие, что складывалось впечатление о том, что души их вылеплены из одной и той же грязи. Грязи — потому что чистыми они не смогут быть никогда. Грязи — потому что другое слово им не подходит. Грязь это нечто реальное, что-то настолько настоящее, что аж тошно. Оно описывает Илью. Оно описывает Юру. Грязь — это их сущность. Их часть. То, из чего они вылупления. Илья всегда видел в Юре то, чего хотел бы у себя: относиться ко всему как-то проще. Не зацикливаться слишком сильно. Хотел быть таким же хорошим игроком как он, потому что Юра был идеалом для Ильи. Олицетворение слова «идеальность» для Тихонова имело льдистые глаза с яркими синяками, уставшее выражение лица и кошачью шерсть на одежде. Он хотел бы быть кем-то вроде него. Х о т е л быть им. Или с ним. Юра же никогда бы не хотел такой же судьбы, как у Ильи. Это равносильно вечной каторге, а для него — это худшее, что может случиться в жизни. Юра слишком дорожит свободой, которую ощутил после побега из дома. Как бы не было угнетающе и тяжело, Юра мог ощущать себя хотя бы намного свободным. Что их и роднило, так это навязчивое ощущение абсолютной беспомощности. Оба так часто считают себя ничтожествами, что если бы у них было время думать о своих чувствах, они бы сошли с ума. И легли, возможно, в одну или соседние палаты в психиатрической больнице. Юра может забыться в работе, Илья изводит себя на поле. Это вид мазохизма, который помогает им не ощущать себя кем-то, потому что те, кто они на самом деле — для них настоящее проклятие. Всякий раз, когда илья хочет подумать о том, что он делает все не так плохо, что это даже хорошо и результат действительно заслуживает какой-то похвалы, в голове мелькают обрывки речей отца. И тогда Илья понимает, что просто думать о том, что он не так плох — н е д о с т а т о ч н о. Юра надеется, что все труды и средства ушли не зря. Но всякий раз, когда в мыслях появляется навязчивое «будь бы я сейчас под кайфом, все было бы проще.», ему хочется вырвать себе волосы, вскрыть череп и поставить наконец свои мозги на место. Они так чертовски ничтожны, что чувствуют друг друга слишком близко. Слишком сильно. Слишком понимают, какого это — осозновать то, как жалко выглядишь со стороны. Они тонут, сгрызают себя изнутри и задыхаются в собственном отверженни. Кажется, что это никогда не закончится и в одну ночь, когда воздуха снова начнет не хватать, они не доживут до утра. — Я знаю, это не так. — его ладони сжимают с ужасающим выражением лицо. Гладят пальцами щеки, а Илья слишком слаб чтобы сдержать себя и не позволить сильнее вжаться в Юру, да так, будто от этого зависит жизнь их обоих. — Я верю, что это закончится. ты верь мне. — тяжелое дыхание опаляет лицо Юры, шепот дрожит. Дрожит так же, как Илья в его руках. Руки Исаковского осторжно заползают в волосы, поглаживают голову, массируют кожу, а глаза глядят в чужие. Потерянные, отрешенные. Почти по-щенячьи блестящие. В их океан кошмаров кидают спасение в виде оправы зеркалала без стекла. Они стоят по его разные стороны и смотрят друг на друга, видя спасение только в этом. Они не верят, что являются отражением друг друга. Но они снова могут дышать, кто-то их них держится за плечи и сжимает лицо в своих ладонях, а глаза могут без слов сказать «я здесь». И как бы много не было у них схожестей, всегда были те вытекания, делающие их другими даже в союзе. Юре казалось,что от матери он не унаследовал почти ничего. Ответственности он набрался сам, характер — если его можно так называть, — он тоже стороил сам. Юра жил сам по себе, почти не подозревая о том, что мама может любить его, хвалить и окружать его таким же вниманием, которым окружала младшего сына. Юра вспоминал о матери, когда отросшая прядь русых волос — такая же, как мамина, — падала ему в глаза. Когда он трогал пальцами шрам на лице оставленный отчимом, когда несколько раз заходил в телефонную книгу. Когда видел один единственный пропущенный вызов от мамы и где-то в глубине души чертовски сильно надеялся на то, что она когда-нибудь все же хотела набрать его номер, спросить вообще, как он там. Просто поздравить с Новым Годом, потому что юра точно знал, что его день рождения она забыла давно. Илья же унаследовал от отца слишком много. Хотел бы он избавиться от этого. вычеркнуть из памяти все что связано с ним и наконец проснуться от этого кошмара. больше никогда не засыпать и не видеть этого. Но Илья видел. И хотел выцарапать свои глаза, холодно смотрящие на него самого в отражении зеркала. Хотел связать себе руки, или, еще лучше, переломать себе руки, дабы больше никогда не творить того, что он перенял от отца. Хотел выкрасить светлые пшеничные волосы в чернее смоли цвет, или вовсе состричь их под ноль, чтобы не видеть. Если бы у него была возможность вылепить из своего лица другое, не такое, как у отца, Илья бы сделал это тысячу раз. Илья бы сломал себя, свой характер и все то, что годами оттачивал в нем Александр. И выстроил все заново. Так, как хотел бы он, а не отец. Илью бросает в панику, когда он слышит «весь в отца.» Юра не верит словам «ты похож на маму.» Но пока Илья считает, что его взгляд полностью отражает в нем отца, Юра думает, что глаза у него — полностью мамины. Иногда Юра боится взгляда. А иногда слишком любит эти глаза. У Ильи лицо Александа. Но черты лица более мягче, как Ольги. Исаковский может замечать это различие, когда лежит прямо напротив него. Наверное, только в эти моменты Илья действительно расслаблен. Без вечно хмурых бровей, сведенных к переносице, и своей этой недовольной гримасы. Юре нравится лицезреть это. Мягко и осторожно проводить рукой по его скуле, убирать мешающуюся челку, и тихонько усмехаться, когда Илья жмурится от мимолетной щикотки совсем невесомых прикосновений кончиков пальцев. Юра почти не может оторвать взгляд. У Ильи нежность матери. Он может мягко поглаживать по голове. А юра случайно вспоминать, как это делала Ольга в первый его визит в дом Тихоновых. Может брать его руку в свою, когда это нужно. Ладонь Ильи всегда теплая, с мазолями и какой-то шершавостью. хочется держаться за нее, но Юра ведь не будет вечно настаивать на таких прикосновениях. Илья унаследовал строгость отца, но эта мягкость и доброта от матери все равно прорезается в его осторожных объятиях, когда они нужны. Когда он притягивает тело Исаковского к себе, обхватывая обеими руками так крепко, что Юра начинает думать о том, в какой травмпункт его повезут с переломом ребер. Когда он шепчет короткое «прорвемся.», вместо всех слов поддежки. юра готов ему верить. Они оба не отрицают, что его руки могут нанести много вреда. Ровно столько же — возможно, даже больше, и Илья себя возненавидит после этого, но это будет потом. — сколько наносили руки Александра. Но Юра все равно считает, что эти же руки обладают способностью лечить даже самые глубокие и болезненные раны. Так же, как это делала когда-то ольга, утешая сына. Илья Тихонов до самых краев полон кошмаров, тревоги и паники. Илья Тихонов — это океан бедствий и ненастий. Юра Исаковский, почему-то, видит скозь эти кошмары то, что осталось. То, что, наверное, еще можно спасти. у него вовсе нет синдрома спасателя, но что-то не дает вот так просто оставить Тихонова одного. Совсем. Поэтому он сжимает дрожащего Илью в своих объятиях крепче, давая понять, что он рядом. Потому что именно такие — тесные и максимально крепкие объятия заземляют, дают возможность чувствовать грань с реальностью. Возможно, они оба и являются некой внегласной связью между реальностью и той страной Ужасов, из которой им приходится доставать друг друга каждый раз, когда видят в таком состоянии. Они все еще слеплены из одной грязи. Но разных ее видов.